Сделка

– Нет никакого звонаря!

– Кто же тогда звонит в колокол?

– Он сам и звонит… бегите, Дмитрий Александрович. Случилось что-то! Беда!

Что?

Странный испуг священника передался и мне. Я выскочил из церкви и понесся к пансионату. Вслед летело протяжное колокольное «бом!».

В своей комнате я одним рывком вытряс содержимое саквояжа, щёлкнул крышкой коробки, выхватил револьверы и коробку патронов. И вылетел в коридор, на ходу накидывая перевязь.

Выскочил во двор и увидел бегущую Елизавету. Настоятельница неслась, подобрав юбки и оголив сухие крепкие ноги в ботинках.

Зрелище, признаться, поразительное.

Бежала она так быстро, что я со своей хромотой догнал настоятельницу уже возле конюшен, у которой заходились в лае собаки деда Кузьмы.

– Что случилось?

Елизавета зыркнула мрачно, поджала губы. Но сегодня антипатия ко мне отступила перед чем-то иным.

– Беда, Дмитрий Александрович, – несмотря на быстрый шаг, почти бег, дышала Елизавета удивительно ровно. – Колокол зазвонил.

Я не совсем понял, при чем тут звон. Но переспрашивать не стал, навстречу вывалился дед Кузьма. Как всегда косматый, взъерошенный, одетый в свой засаленный тулуп, попахивающий перегаром и с двустволкой Люсей наперевес.

– В лесу он, – махнул Кузьма рукой. – Собаки почуяли.

Бодрой рысью дед устремился к деревьям вслед за лохматыми рыжими псинами, мы с настоятельницей за ним. Столетний с виду Кузьма и такая же древняя княгиня неслись так быстро, что я едва за ними поспевал. Тропка закончилась и лес сомкнулся за спинами, как-то сразу отрезая людей от стен бастиона. Не подлесок, а сразу чаща… Густая, темная в надвигающихся сумерках, резко пахнущая землей и мхами.

Мне показалось, что ушли мы не так уж и далеко, но сквозь кроны уже едва-едва пробивался звук колокольного звона. Рыжая собачья морда высунулась из кустов, и пес заскулил.

– Здесь.

Кузьма цыкнул, подзывая свору. Но охотничьи натасканные псы и так уже толкались за спинами людей, словно пытаясь найти у них защиту. И скулили, сталкиваясь боками и нервно дергая мягкими ушами.

– Цыц, сказал! – прикрикнул Кузьма, а настоятельница отвела ветки кустарника, и мы вышли на небольшую полянку."

"И увидели тело. Я шагнул ближе и едва сдержался, чтобы не выругаться.

Трупы я видел разные, и кажется, потерял способность испытывать на этот счет эмоции. Но это тело выглядело отвратительно. Я внимательно осмотрел то, что осталось от молодого парня. Лоскуты простой рубахи, расстёгнутые домотканые штаны на левой ноге, которая… осталась… русые вихры, и раны. Словно беднягу кромсали огромные железные челюсти. Рвали куски мяса, пережевывали, снова рвали. Ужаснее всего был живот. Его словно вскрыли чем-то тупым, вытащили внутренности. А в дыру затолкали… что-то.