Вальс под дождём

Я старалась не встречаться глазами с Ленкой и завидовала девчатам, которые сумели крепко сдружиться и выполняли свои нормы в четыре руки, не разделяя стирку на «твою» и «мою».

Впрочем, отсутствие общения с Ленкой вполне компенсировалось общением с соседками справа и слева — Ирой из Весьегонска и Оксаной из Харькова, которая во время работы ухитрялась негромко напевать мелодичные украинские песни. Дружба на фронте — первейшее дело, без неё врага не победить.

Я подтянула к себе полу маскхалата и шлёпнула её на ребристую поверхность стиральной доски. От натуги спину привычно заломило тягучей болью, словно я выкручивала в воде не бельё, а собственный позвоночник. К вечеру заноют руки, и я всю ночь буду стараться пристроить их поудобнее и баюкать, уговаривая потерпеть до утра. На облезшие ногти я давно не обращала внимания, с грустной насмешкой вспоминая, как в школе мы с подружкой полировали ногти кусочком старого кожаного ремня, чтобы стать красивее.

Милое, прекрасное довоенное счастье с мамой, папой, подружками, глупыми ссорами и пустыми обидами — как же ты далеко, не вернуться к тебе, не дотянуться!

— «Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная», — затянула Оксана, и я негромко начала подпевать, чувствуя, как мотив песни вплетается в мерные движения стирки и отгоняет прочь усталость.

За время нашего отступления накопились груды белья, да ещё стирку постоянно подкидывал госпиталь, что располагался в километре от нашего отряда.

Маскхалат топорщился в корыте тяжёлыми волнами, и, чтобы намокшая ткань не сползала на дно корыта, мне приходилось налегать на доску всей грудью.

Пока я копошилась с маскхалатом, Ленка легко отбрасывала в таз одну гимнастёрку за другой.

«Всегда мне достаётся самое тяжёлое», — недовольно пробубнила я про себя и внезапно почувствовала неладное. Прижимая к груди мокрые руки, Ленка уставилась в одну точку в корыте и как-то странно покачивалась из стороны в сторону. В широко раскрытых глазах плескался ужас, и одна щека конвульсивно подёргивалась.

Чтобы понять, чего она испугалась, я склонилась над корытом и взвизгнула:

— Ой, мамочки!

Оксана оборвала песню.

В корыте, в кровавых ошмётках полевой гимнастёрки, лежала оторванная кисть руки с накрепко зажатой гранатой. Я чётко видела выдернутую чеку и почерневшие от мороза ногти. Засохшая на запястье кровь казалось грязной красной манжетой с истерзанным краем.

Должно быть, я закричала, потому что волна тревоги, прокатившаяся по палатке, разом установила напряжённую тишину.

Прачки бросали корыта и подбегали к нам, гомоня, как растревоженный улей:

— Что случилось? Ульяна, что там у вас?

К Ленке никто не обращался, и я горячечно затарахтела:

— Тут граната! В руке! Без чеки.