Вальс под дождём

Спали мы вповалку, не снимая ватников, с вещмешками под головой. Последним, что я увидела перед тем, как провалиться в сон, был укоризненный взгляд с портрета академика Тимирязева, которому, наверно, не часто приходилось видеть измученный полевой прачечный отряд, только что вырвавшийся из окружения.

Воспоминания о доме накатили на меня под утро, когда внутренние часы подсказали, что скоро побудка. Я свернулась в комочек, натянула на голову полу ватника и представила себя в Москве, на своей кровати с вышитым ковриком на стене и одеялом из лоскутков. Дома мама всегда просыпалась первая и раздвигала занавески, чтобы нас с папой будил утренний свет, просачивающийся сквозь стекло. Иногда мама невесомо гладила меня по голове, а я жмурилась и делала вид, что сплю. У мамы были тонкие пальцы с узким обручальным колечком из серебра. Смеясь, мама рассказывала, что на золотое колечко у папы не хватило денег, и тогда он попросил друга отштамповать на заводе кольцо из серебряной монетки в десять копеек. Даже во сне я тосковала по маме. Мне так много надо было ей рассказать, спросить, посоветоваться. Я вдруг подумала, что могла бы сообразить прихватить с собой фотокарточку родителей. Ту самую, что стояла на комоде в круглой рамочке. Молодая мама с кудрявыми волосами сидела на стуле, а папа стоял позади, положив свою руку на мамино плечо.

— Подъём, подъём! — выхватил меня из забытья трубный голос дневальной. Шея затекла от неудобного положения, потому что свои убогие подушки мы побросали в землянках при отступлении. Из щелей в полу по ногам гулял ветер, но из распахнутой двери вкусно тянуло запахом каши, а во дворе ездовые уже жгли костры, чтобы на них кипятить в баках воду.

* * *Если кто-то скажет: «Руки по локоть в крови», то это о нас — фронтовых прачках. После каждой стирки я выливала в снег вёдра кровавой воды, каждый раз думая, что за зиму земля так напитается человеческой кровью, что весной по проталинам вместо голубых заструятся красные ручьи.

Я погрузила в корыто залитый кровью маскхалат, глядя, как плотная ткань под моими ладонями надувается большим бурым пузырём."

"Ленка на другой стороне корыта сердито зыркнула глазами и скривилась. Она упорно не разговаривала со мной, а если в чём-то нуждалась, то окликала свою товарку Настю и бросала фразу вроде: «Настюха, передай той, чтоб взяла мыло».

«Той», разумеется, была я — москвичка, от которой Ленка воротила нос. Не знаю, чем ей так насолили москвичи, но при любом упоминании столичных жителей Ленкин рот кривился в презрительную усмешку. Даже Ленкина подруга Настюха не стремилась встать с ней к одному корыту.