Статус: все сложно

Цветы все еще в моих руках, и я никак не решусь подойти ближе к памятнику и положить их. Я должна буду заглянуть ему в глаза. Они неживые, всего лишь гравировка. Но мне страшно.

– Давай я, – Глеб понимает меня. Это странно. Наша ниточка становится толще и прочнее.

Молча передаю ему тюльпаны и отхожу в сторону. Он кладет перевязанные бечевкой цветы и отходит ко мне, берет за руку и большим пальцем поглаживает.

– Так странно. Ведь это Марат мне тогда помог понять. Помнишь, когда я ушел…ну …

– Я помню, Глеб."

"– Он спросил одну простую вещь: “а что, если ее у тебя заберут”.

Как отдали тебе, так и заберут? Я конечно же еще не знал, что это ты, ведьма, все устроила. И испугался. А вдруг, правда. Приду домой, а тебя там нет. Я один. И стало страшно.

– И что ты ему ответил?

– Что не отдам свою балеринку.

– Спасибо, Марат, – обращаюсь я к улыбающемуся парню.

– Обещание я свое так и не выполнил, получается.

Мы так стояли еще долго. Глеб всматривался куда-то вдаль, иногда переводил свой взгляд на мраморную плиту. Здесь похожих много, но именно как у Марата нет ни одной. Словно специально кто-то постарался сделать ее отличительной.

Не кто-то. Я уверена, что это Глеб.

По территории то и дело мы замечали людей. Они шли поникшие по узеньким тропкам, тихо что-то говорили друг другу. А потом находили нужную могилу и молча стояли. Как и мы с Глебом сейчас.

Мы вышли за территорию кладбища, когда на смену пасмурному небу пришло солнце, и погода заиграла новыми красками. Порш Глеба был припаркован недалеко от ворот. Он снова помог мне сесть внутрь, подав руку. Раньше он терпеть не мог это делать, считал, что галантность – прошлый век.

– У тебя во сколько выступление?

– Какое-то время я не буду выступать, – отворачиваюсь к окну, чтобы ни одна эмоция не отразилась на лице.

– Почему?

– У меня что-то вроде больничного.

– Не понял. Что случилось?

– Глеб, все хорошо. Просто… неудачно потянула ногу.

Он едет пока медленно, дорога здесь плохая и встречаются то глубокие ямы, то выбоины, то вообще размытая часть с грязью. Но все это время он мажет по мне взглядом. Быстро, резко, но этих секунд хватает, чтобы понять – я недоговариваю.

– Ты знаешь, мне отец сколько раз порывался рассказать про тебя. Где ты выступаешь, какая у тебя роль, как ты вообще.

– Павел… я понимаю, что он был зрителем, когда получаю большой букет ромашек. Так мило. Он помнит тот ужин. Ты тогда сказал, что этот цветок совсем мне не подходит. А мне кажется, очень даже. И как тогда ты узнал про мой театр?

– Пришлось все-таки спросить у него. Могу поспорить, в душе он долго улыбался, если не смеялся. Встречал их однажды с матерью после спектакля. Подъехал к одному кафе недалеко от театра, у вас же рядом не припаркуешься. А там в окне ты и сгущенка.