Табу

Оно то затягивает грубой поволокой свинцовых туч, то покрывается дымкой кокетливых перьевых облачков, а иногда смеётся, озаряя серость города цветастой радугой. Небо… Мы молимся, просим, проклинаем, благодарим…  Все слабости человеческие обращены к нему одному. Оно видит слезы, радость и печаль, озаряет счастье, затемняет горе и прячет пороки. Все там, стоит лишь попросить…

А мне даже просить ничего не хотелось. За последние несколько месяцев я настолько привыкла к собственной жизни, что менять что-либо не было ни сил, ни особого желания.

Приработалась, смирилась и успокоилась.

Бар, конечно, был не тем, где я привыкла проводить свободное время. Тут не было просторных белоснежных залов, сверкающих отполированными поверхностями, накрахмаленными скатертями и белозубыми улыбчивыми официантами. Это была другая жизнь. Оборотная сторона реальности, что ли. Люди здесь работали, чтобы выжить, чтобы было, что поставить на стол, чтобы одеть сорванцов, чтобы дать мужу несколько купюр на дешевое пойло и с удовольствием насладиться тишиной и покоем в почти разгромленной, не знавшей ремонта с прошлого века комнате заводской коммуналки.

Вот парадокс – завода уже давно нет, а бывшие работяги до сих пор ютятся в огромных квартирах, построенных заботливым руководством, согласно указам, распоряжениям и директивам, строго регламентирующим здоровье и культурный досуг работников, чтобы победить очередной план «пятилетки».

Однажды я подвезла повариху Катерину до дома, потому что было жаль смотреть, как толстушка прёт две огромные телеги вдоль трассы, в сторону рабочего посёлка. То, что дороги там нет, я убедилась сразу, потому, как только закончилась федеральная вотчина, моя малышка побежала по булыжникам, зашелестела битым стеклом и прочим мусором со свалки, с которой соседствовали «счастливчики».

– Вот и приехали, – Катя хлопнула пухлыми ладонями по коленям и стала суетливо слазить с пассажирского сиденья.

– Куда?

– Домой, куда ж ещё?

– Где ты тут дом-то увидела? – я выскочила на улицу, чтобы тонировка стекла не мешала охреневать от увиденного.

Щербатая грунтовая дорога привела меня к настоящему жилому району, вот только радости я не испытала. Глазам своим не верила, но чем внимательнее я всматривалась в темноту густого леса, тем четче понимала, что смотрю на несколько десятков невысоких домов, затерявшихся среди деревьев.

Все они были направлены к заросшей аллее, когда-то служившей проспектом, ведущим к центральной проходной. Стояли чётко полукругом, как лучики вокруг солнца, нарисованные ребёнком, чтобы трудяги, каждый раз выходя из дома, видели завод, как некое напутствие к трудовым подвигам на благо толстым щекам секретарей и прочих чинуш партии.