Табу

Четыре… он вырубится пьяным сном на протертом кожаном диване прямо в одежде.

Лишь услышав его тяжелое дыхание выходила из тени укрытия. Заворачивалась в плед и пролезала под его руку. Не могла больше спать одна, ждала на холодной лестнице, чтобы просто прижаться к этому здоровяку. Только так и засыпала, сквозь сон прислушиваясь к первым петухам, чтобы успеть сбежать, оставив на подушке лишь свой аромат.

Впервые, Серёжин надрывной крик застал меня на кухне. Хрупкий стеклянный стакан с водой лязгнул о каменную мойку и рассыпался на тысячи кусков, подобно моему напускному спокойствию. Забившись в угол, я дрожала, не понимая, что происходит. А когда вой повторился, то поняла, откуда идет звук. На цыпочках по студеному полу шла в зал, даже не думая застать своего сильного духом мужчину, мечущегося по дивану. Лицо, волосы и футболка были мокрыми, а зубы настолько сильно сжимались, что был слышан противный, пронимающий до самой глубины души скрип страха. А потом он зашептал: «Оксана…». Вновь и вновь повторял мое имя, срываясь с шёпота на крик.

Абсолютно инстинктивно рванула к нему, припав холодными губами к пылающему лбу. И он успокоился. Резко. Неожиданно и абсолютно пугающе.

Были и другие ночи – тогда Лазарь, как загнанный лев, метался по кабинету, измеряя периметр тяжелым шагом. Тогда я и вовсе не спала. Прислушиваясь к его тихим переговорам по телефону, сидела под лестничным пролетом, сотрясаясь от сквозняка.

Переживал всё один. Тихо, по ночам. Он молчал, не желая возвращать меня в тот день, в одиночку переживая его снова и снова. Васька и правда вырубил меня тогда, бросив в нежилом бараке с пятилитровой бутылкой воды и пакетом недоеденных чипсов. Забыл про сестру, зато Лёня приходил по расписанию. Лишь заглянув в его глаза поняла, что всё поменялось. Ему стало катастрофически мало секса, вернее ему и раньше его было мало, но теперь его интересы и вовсе сместились, то ли возраст давал о себе знать, то ли иммунитет на женские стоны выработался. Не заводило его это больше. Не трогало.

Он приходил, чтобы измываться, мучая меня извращенными подробностями многосерийного спектакля. Он прыгал от одного сюжета к другому, убивая своей внезапностью. Он мысленно ломал Лазарю шею, забавлялся с Янкой, вновь и вновь душил её новорожденную девочку, топя меня в скрежещущем хрипе своего голоса. Как только начинала реветь, снова колол меня, четко рассчитывая дозу так, чтобы я могла только слушать.

Его фантазии разливались красочными подробностями, от которых сжималось сердце и кровь стыла в жилах. Приходил ровно одиннадцать раз, ровно столько порезов он оставил на моих губах острым бритвенным лезвием.