Табу

 Как он не может этого понять? Можно же просто помолчать? Просто наслаждаться болью, просто жалеть себя, вливая в горло спасительный алкоголь. Что ему еще нужно?

– Она счастливая. Смеется.

– С грибами не было, придется тебе есть то, что было.

– Как думаешь, она знает, что ее отец убил Костю?

– Я в душ, за пиццу расплатишься сам, – спрыгнув с дивана, помчалась в ванную, чтобы не слушать то, от чего отгородилась бронированной дверью. Не хочу знать новости, не хочу слышать о чьей-либо радости. Не хочу думать о том, что кто-то может жить дальше. Не хочу знать о жизни, протекающей за стенами этой квартиры.

– Как жить дальше? – его фраза застигла меня уже на пороге.

Жгучие капли боли, конденсатом скопившиеся в уголках глаз, хлынули неудержимым потоком, нарушая уровень влажности.

– Теперь я главный, – прошептал Васька, когда я почти закрыла дверь. Шум воды поглощал мои немые рыдания, мягкая махра полотенца впитывала прожигающие капли ртути, текущие из глаз.

Меня трясло от безжалостного холода кафельной плитки, к которой я прижималась, в поиске утешения. В запотевающее зеркало отстраненно наблюдала за рыдающей девушкой, пыталась рассмотреть ее изуродованную болью гримасу, бледную кожу лица и шеи и болезненно багряную – на груди, исполосованную еще не затянувшимися порезами.

– Прости, – взвывал Васька в комнате, перекрикивая мои рыдания и плеск воды…

* * *Я привык к боли. Мне это уже даже начало нравиться. Специально двигался, чтобы ощутить, что еще жив. Не знаю, что болело больше – внутренности, тщательно промассированные носками бойцовских ботинок, заплывшее от постоянных столкновений с бетонным полом лицо или руки, занемевшие от беспощадных наручников, которыми я был прикован к толстой трубе, проходившей через весь подвал.

"

"Я сам проектировал это помещение конюшни. Здесь было все, чтобы с удобством выбивать нужную мне информацию из несловоохотливых людишек. А теперь на их месте оказался сам. Рассмеялся и тут же зашипел от боли во вновь треснувшей губе, рассеченной огромным перстнем на руке Моисея.

В голове настойчиво бились его крики: «Кто знал? Кто еще знал?»

Он не простил мне. Глупо было надеяться на доброту «папы», ведь сам не раз корил его за ненужную мягкость, а тут дело касалось его дочери.

Поэтому нисколько не удивился, когда, возвращаясь из берлоги Наскалова, где тот зализывал раны, меня остановили на первом же посту, радушно встретив ударом дубинки по затылку. Жизнь – карусель. Ты, вроде, пытаясь избежать повторений, пересаживаешься с лошади на слона или медведя, в итоге все равно продолжаешь крутиться на коварном аттракционе, в то время, как кукловод тихо посмеивается над тобой, глупым маленьким человечком.

Время прекратило существовать.