Ты теперь моя

И третий раз — Юля. Лупит с такой силой по щеке — в ушах закладывает. От звукового отражения и от боли.

По венам огонь стекает. Душу наизнанку выворачивает. Вместе с ней эмоции все наружу. Но я стою неподвижно. Взглядом ее сжигаю. Впрочем, ей и это глубоко по хрену.

— За одно это предположение тебя ненавижу! Никогда не прощу этих слов! Никогда!

— Ты уж определись: ненавижу, люблю, снова ненавижу, — голос с хрипом обрывается. И я шумно вдыхаю и прочищаю горло, чтобы закончить. — Так не бывает, Юля.

Она качает головой и неожиданно улыбается. Вот только недобрая эта улыбка.

Боль свою прячет. Я на нее тоже реагирую, безусловно. Давно заметил, что не могу не отзываться. Грудь, на очередном яростном вздохе, резко вздымается и опускается. Жжение никуда не уходит. Знаю же, что не скоро отпустит, а все равно на что-то надеюсь.

— Тебе-то откуда знать? Что ты знаешь о любви, Рома? Что? Ничего! А я сегодня поняла, что бывает. Очень даже бывает!

— Остановись.

Она вроде застывает. Перестает говорить. Но, едва я делаю шаг и возобновляю попытки ее обнять, снова меня отталкивает. Отходит немного в сторону. Смотрит с опаской, которая удерживает меня на месте покрепче любых цепей и канатов.

Не надо меня бояться!

— Юля…

— Я подаю на развод.

Кажется, ее голос звучит совсем спокойно. А воздух рассекает, подобно хлысту. Остро и звонко. Со свистом опускается, рубцами полосует кожу.

— Ты серьезно думаешь, что сможешь от меня уйти?

— Не отпустишь, я себе что-нибудь сделаю.

Сам не замечаю, как сокращаю увеличивающееся ее трудами расстояние и, впиваясь пальцами в хрупкие плечи, грубо встряхиваю.

— Ты что такое говоришь? Что творишь, Юля?

— Посмеешь навредить моему ребенку, станешь удерживать возле себя силой — так и сделаю!

— Замолчи! Сейчас же замолчи, Юля! Иначе я сам тебя придушу и закопаю!

— Так давай! Что ты печешься обо мне, как ненормальный? Папы больше нет! Отвечать не перед кем.

Придуши, и закончим!

— Куда ты летишь, Юля? Куда, мать твою, несешься? Хоть понимаешь, что будишь во мне? На что нарываешься?!

— Плевать мне!

Если бы не парни на дверях в эту чертову палату, на наш крик слетелось бы все отделение. Юлю очевидная огласка не останавливает. Ее уже ничего не остановит.

Приказываю себе ее отпустить.

Это самое трудное, что мне приходилось делать в последнее время.

Отхожу к окну. Собираю в неизрасходованную массу все свои эмоции. Обвешиваю цепями и замками. Пока проделываю эти манипуляции, не сразу улавливаю, что непродолжительная тишина вновь по швам расползается.

Юля плачет.

Если бы я мог, я бы тоже заплакал. Никто кроме меня никогда не узнает, какую часть нутра она у меня вырвала. Никто и никогда."

"— Хорошо, — не озвучиваю больше ничего относительно ее безумного ультиматума выносить этого ребенка.