Вечный шах

Платного Иннокентий Михайлович приглашать не стал, справедливо рассудив, что при таком составе это будет самое неэффективное вложение денег в истории человечества, а госзащитник явно тяготился своей ролью адвоката дьявола и шпынял беднягу не хуже прокурора. Не хочу хвастаться, но из всех присутствующих в зале суда я был настроен к Кольцову наиболее доброжелательно, поэтому однажды он попросил меня позвонить сестре и узнать, как племянник переносит химиотерапию, и особенно уточнить, все ли он еще на протоколе.

– И вы?

– Я передал эту просьбу секретарю. Очень жаль, что сразу не насторожился…

Гортензия Андреевна пожала плечами:

– Вполне рядовая просьба. Даже у конченых подонков в душе иногда вспыхивают искорки родственных чувств, особенно на пороге смерти.

– Тогда я тоже так подумал, но, с другой стороны, когда тебе вышка корячится, тут особо уже не до племянников. Ну, задним умом мы все крепки. Короче говоря, сейчас действительно появляются схемы лечения детской онкологии, которые ведут к полному выздоровлению, но они дорогостоящие и пока в большом дефиците. Видимо, Евгений Степанович предложил устроить ребенка на такое лечение, если Кольцов возьмет вину на себя.

– Господи, а Петровскому-то зачем это было надо? – воскликнула Гортензия Андреевна.

Дубов развел руками:

– Теперь не спросишь, а самому гадать – дело пустое, чужая душа – потемки! Не исключено, что научное тщеславие. Запутывая следы и отводя подозрения от Смульского, Евгений Степанович набросал психологический портрет, максимально далекий от Бориса Витальевича, и он по несчастью совпал с личностью Кольцова. Вот Петровский и возжаждал славы прорицателя. Или он решил, что вылечил своего приятеля Смульского от мании, тот раскаялся и дал честное пионерское, что больше так не будет, но менты-то ищут! А вдруг найдут? Но тут как по волшебству появляется Кольцов, и вуаля! Дело раскрыто, тема закрыта. Живите спокойно, Борис Витальевич!

– Все равно как-то странно, – протянула Гортензия Андреевна, – как уважаемый и компетентный психиатр согласился на такое ужасное нарушение профессиональной этики и вообще всех человеческих понятий?

– Возможно, Смульский знал о нем что-то неприглядное и шантажировал его?

– Что-то более неприглядное, чем укрывательство маньяка?

– Вы правы, поведение, мягко говоря, странное, но зато все сходится, – сказала Ирина. – Из соображений безопасности Петровский не мог вести никаких записей, поэтому при каждой встрече передавал Кольцову координаты двух-трех тел, сколько запоминал со слов Смульского. Все приходилось из уст в уста, любая бумажка могла оказаться роковой, как у шпионов.