Веселый Роджер

Эта боль словно передается по воздуху, она проникает в тело вместе с частицами кислорода, которые выдыхают его легкие, растекается по венам, покалывает кожу, которая ноет, будто тоже меняясь. Словно уродство может быть заразным и передается воздушно-капельным путем.

Сердце подхватывает эстафету, колотится. Физически больно просто смотреть на Белова. Его страдания сжигают душу. Ком в груди давит, растет, мешает дышать. Он настолько тяжелый, что Вера тянется к горлу, боря порыв отвернуться. Голова начинает кружиться, а ванная – плыть перед глазами от одной мысли, что такая боль вообще существует, что ее физически можно пережить.

А Вера еще жалуется Вику постоянно, будто есть пять процентов вероятности, что в ее крови находится вирус, с которым можно прожить до старости. Как у нее язык поворачивается? Как Белов ее терпит? Откуда в нем столько понимания?

– Ты сказала, что лед принесла, – говорит он сдержанно.

Берет из ее рук пакет, прижимает к животу и отворачивается. А ей кажется, что земля уходит из-под ног. Рука тянется к косяку, чтобы зацепиться, устоять. Сзади всё еще хуже. Намного, намного хуже.

Бугры и рытвины, ни одного кусочка здоровой кожи. Местами тело забито черными картинками, но они теряются на общем фоне. Зачем он вообще их бьет, не поможет же?

Белов снова поворачивается лицом, присаживается на край ванны. Взгляд привлекает пиратский флаг на груди. Вера не знала, что он там вообще есть – страшная жуткая татуировка на обожженной коже. Большая, на всю правую сторону, с белым черепом и костями. А если приглядеться, это не просто череп: на сером фоне человек смотрится в зеркало и видит свое отражение.

Она подходит ближе, чтобы лучше рассмотреть, Вик не шевелится, позволяет.

Точно, если смотреть издалека – то серый череп с темными дырами-глазницами и полуразрушенными зубами, а если вблизи, то правая глазница – голова, шея, плечи человека, который смотрит на свое отражение в зеркале – левую глазницу. И отражение темное, мрачное, уродливое. «Я и моя душа», – приходит аналогия в лучших традициях Оскара Уайльда.

– Ты как? – спрашивает Вера. – Я таблетки принесла и воду.

– Кажется, нормально всё. Не сработало в этот раз. Но я еще подожду несколько минут, мало ли.

Это не всегда сразу. Ты иди.

Она садится рядом.

– А можно с тобой побыть?

– А хочется?

Белов тянется к майке, но Вера останавливает его руку.

– Не обязательно, я уже всё рассмотрела. Не прячься. Давай подождем вместе.

– На хрен тебе это все надо, Вера? Нянькаться со мной. Отстой сегодня вышел, а не вечеринка, да? Как за годовалым ребенком за мной бегаешь, ни на минуту нельзя без присмотра оставить.

– Ну, я ж тебя не люблю, – говорит она, стараясь бодриться. – Поэтому и бегаю.

– И я тебя совсем не люблю.