Выстрел на Большой Морской

Представляете? Ввалится полиция, а благочинный со знаменитым душегубом коньяки распивают. На столе деньги, расчёты, списки… Вещи лежат краденые… Тут уж не отвертится!

— Да, это было бы здорово, — согласлся Эффенбах. — Но как узнать, когда именно они соберутся?

— Через дьячка.

— Через какого дьячка?

— Поясню. Есть у отца Николая дьячок при храме, Харлампием звать. Доверенное его лицо. Сволочь при этом неимоверная… Харлампий имеет одну тайную поганую страсть. Раз в неделю он, переодевшись, ходит в Драчёвку, в бардаки. И спрашивает там девочек помладьше. Одиннадцать-двенадцать годов чтоб было, старше его уже не возбуждают. И при этом, тварь, заражает их перелоем.[127]

— Так-так-так! — заинтересованно произнёс Эффенбах. — На Драчёвке и восьмилетних могут предложить, за особую плату. Но и те, каких Харлампий заказывает, уже под статью подходят. Называется «растление девицы, не достигшей четырнадцати лет, если оное было сопровождаемо насилием». Статья 1449-я Уложения о наказаниях. От десяти до двенадцати лет каторги.

— Но он же без насилия! — возразил Горсткин.

— А мы сделаем с насилием и свидетелей найдём. Чтобы как следует пугануть. В какие заведения ходит твой Харлампий, не знаешь?

— К Варлиху, к Редкину.

— Очень хорошо! Редкин давно у меня в осведомителях. Возьмём негодяя на акте, составим протокол по 1449-й, а потом предложим сдать отца Николая. В обмен на смягчение протокола. Уберём «насилие» — получит только четыре года. Как думаешь, согласится?

— Ещё как согласится. Тогда Казистому крышка!

— Так ему и надо, — резюмировал Лыков. — Будет знать, как титулярных советников динамитом взрывать!

Посмеялись, и Лыков с Эффенбахом уехали на Мясницкую. До поезда оставалось три часа. Сыщики заперлись в кабинете, куда надворный советник вызвал только своего помощника Никодимова. Алексей стал диктовать им под запись всё, что успел увидеть и услышать в московских притонах за время своих поисков. Начал с описания двух беглых, встретившихся ему в «Каторге», причём Никодимов сразу опознал по приметам Ваську, которого сыщик посадил на буфет. Дале пошли подробности о Верлиоке, Шайтан-оглы, Осмачкине, Ваньке-Пане… Ни один агент Эффенбаха никогда не проникал в те страшные места, которые Лыков спокойно обошёл за неделю. Сыскарей интересовало всё: где бывает Верлиока, как поставалена охрана «Арбузовской крепости», сколько лет Ассигкриту и какие пакгаузы на Москва-реке принадлежат Гурию Осмачкину. Лыков рассказал, что вспомнил. Он умолчал только о своих земляках Зарине и Беседине; не хотелось ему, чтобы Эффенбах укатал в тюрьму «робингудов».

— Ну всё, Алексей, пора тебе на вокзал, — сказал на прощание главный московский сыщик. — Спасибо тебе.