Адвокат империи

Бросить её под конец разговора, чтобы сбить эту довольную ухмылку с его заплывшей морды, но мне банально ничего в голову не пришло. Жалко, блин.

Поднявшись на шестьдесят седьмой этаж, я сразу направился по пустым в выходной день коридорам к кабинету Лазарева. Тот сидел за столом с бокалом чего-то золотистого в руке. И даже просто на вид злой.

— Что здесь делал Штайнберг? — спросил я, сразу же заходя к нему.

— Ты был прав, — вместо ответа произнес Лазарев и сделал глоток из бокала. — Этот боров пролез в список присяжных. Он будет среди них на судебном процессе.

— Он тебе это сказал? — удивился я, так как эта информация вообще-то была тайной, и её раскрытие могло повлечь за собой определенное и суровое наказание.

— Намекнул… — вздохнул он, допив содержимое бокала. — Естественно, он не настолько туп, чтобы говорить об этом открыто… к сожалению.

— Это да. Слушай, а ты не рановато пьёшь? — осторожно поинтересовался, кивнув в сторону хрустального графина с коньяком, что стоял у на столе.

— Во-первых, это не твоё дело, — сурово проговорил Лазарев и с отвращением посмотрел на второй бокал с недопитым напитком. — Во-вторых, для меня, считай, уже вечер. В-третьих, это себе Штайнберг налил. Мерзавец считает себя хозяином положения. Теперь придётся этот бокал выкинуть…

— Я так понимаю, что избавиться от него у тебя не вышло? — осторожно спросил я, на что он отрицательно покачал головой.

— Нет. Не вышло. Я звонил знакомому из верховного суда, но тот даже не стал со мной разговаривать, что странно. А пара знакомых судей и вовсе разводят руками. Понятия не имею, как он туда пролез, но так просто выкинуть его из состава мы не сможем.

— Тогда чего он хотел?

Лазарев поморщился, одним глотком допил коньяк и поставив бокал на стол посмотрел на меня.

— Ты уволен.

Глава 22

— Ты уволен… по крайней мере, так я должен был сейчас тебе сказать.

— Так вроде бы уже сказал, — заметил я. — Подожди, дай угадаю. Штайнберг потребовал?

— Да. Сказал, что если я тебя прямо сейчас не выгоню, то он сделает всё, чтобы настроить присяжных против Изабеллы.

— Погоди, он именно так и сказал?

— Ты и сам знаешь, что нет. — Лицо Лазарева скривилось. — Проблема в том, что как бы сильно он не был мне противен, у него хватит мозгов сделать так, чтобы испоганить нам дело. Если он настроит большую часть против неё, то мы ничего не сможем сделать.

— Так, может быть…

— Нет! Ты будешь работать, — сразу же отрезал Лазарев. — Я не позволю какому-то поганому барону указывать мне, что делать! Если я тебя выгоню, то сделаю это потому, что сам так решил! Ты всё понял⁈

Под конец тирады в его голосе сквозила уже ничем не прикрытая злоба. Прошедший между ним и Штайнбергом разговор задел его гордость, а для таких людей это может быть больнее любых физических страданий.