Час шестый

На, почитай!

Пока Скачков читал бумагу с ворошиловской благодарностью, предрик снова поугрюмел и начал вышагивать.

— Дак это же хорошо! — оживился Скачков. — Прогремишь на весь Советский Союз! Бумагу-то подписал сам нарком!

— Сам-то сам…

— Тогда в чем дело?

Скачков не знал пока про Палашкино заявление, но опытным глазом следователя он давно заметил, что микулинское расстройство на личной почве. Следователь спросил, что в голове у предрика. В голове же у Микулина торчала одна загвоздка: Палашкина дочка. Вдруг и второго ему судом припишут. Опозорится он на всю область.

Хотя ко второму Палашкиному заходу предрик не касался ни сном, ни духом. Кто успел? Неизвестно… Присудят вот алименты за чужого, и будешь всю жизнь платить. Но самое главное — оргвыводы за моральное разложение. Микулин только что собрался идти расписываться со скачковской секретаршей синеблузницей Любой. Было о чем думать!

Скачков расхохотался, когда выслушал предрика:

— Да, оказывается, дело не в жеребце, а в кобыле! Николай Николаевич, есть о чем тужить. Все в наших руках. Мы это дело уладим вмиг. Не тужи, дорогой.

— Как ты уладишь?

Они стали приятелями с того самого дня, когда Микулин подписал бумагу на Игнаху Сопронова.

Сопронов отсидел свое и, несмотря на участившиеся припадки, опять пошел в гору. Он и привез весть о Палашкином брюхе, когда приезжал на совещание работников райсоюза. До этого его выбрали в председатели Ольховского сельпо, хотя метил Игнаха в сельсовет на место Веричева.

— Уладим мы это так, — посерьезнел Скачков. — Сегодня же поговорю с прокурором, скажу ему и про ворошиловскую благодарность. А дальше найдем свидетелей по месту жительства, чтобы подтвердили, что ты тут ни при чем.

До суда доводить не рекомендую…

— Вся Шибаниха знает, что девка у нее моя. Не будут писать.

— Напишут, как миленькие! Завтра еду в Ольховицу, у меня там срочные дела с хохляцкими беженцами. Проверну заодно и твое дело.

Предрик сразу повеселел:

— А чего с хохлами?

— Помнишь Малодуба Антона? Мы, понимаешь, отпустили его на родину как человека. А он, видать, снюхался там с контриками! Съездил и приехал обратно. Теперь в Ольховицу, и такую пропаганду привез.

— Какую?

— Говорит, что на Украине народ с голоду пухнет, что кое-где жрут человечину.

Ну, я ему покажу, где чего жрут! А ты с алиментами… Ишь, чего испугался.

— Испугаешься, коли до райкома дошло!

— Не боись, я тебе это дело усахарю. Поедешь со мной в Ольховицу?

— Нет, у меня сессия на носу, надо готовить доклад.

— Знаю, какая у тебя сессия, — подмигнул Скачков. — Мне кое-что моя секретарша говаривала… Да, а ты помнишь Ерохина?

Микулин снова насторожился.

— Как не помнить!

— Так вот! Был я на днях в Вологде. В Духовом на Ерохина требуют характеристику.