Час шестый

А еще всучили всесоюзный запрос. Не могут найти твоего земляка… Гири… Горен… Курьером служил у Калинина.

Скачков нашарил в полевой сумке блокнот, вспоминая фамилию.

— Гирина, что ли? — подсказал Микулин.

— Вот, вот. Ты знаешь его?

— Дружки со Штырем были.

— Были да сплыли! Как бы тебе эта дружба боком не вышла. Приказано собрать на него все подробные данные. Допросить родню. Гляди в оба с этим Гириным! Так едешь со мной в Ольховицу или нет?

— Нет.

— После женитьбы напишешь мне бумагу насчет твоего Штыря! Сразу.

— Может, я и жениться не буду…"

"— Будешь, будешь! — снова хохотнул следователь и встал.

 — Любка — девка хорошая…

Микулин по уходе Скачкова вызвал Смирнова, нынешнего заведующего сельхозотделом, велел ему выехать в срочную командировку в Ольховицу:

— Зайдешь к Скачкову, с ним и уедешь утром. Он скажет, чем там заниматься. Самое главное, навались на последнюю единоличницу и на строительство скотного двора. Выясни, что и как… Вечером зайдешь ко мне на квартиру. Поговорим… На обратном пути требуется пригнать жеребца…

Фокичу ехать в такую даль никак не хотелось, но предрик есть предрик.

И ворошиловская бумага веселила, обязывала и подгоняла не только одного Фокича. Она не на шутку взбудоражила весь райком и райисполком. Мигом дошло дело и до областного военкомата.

На другой день уполномоченные на микулинском тарантасе выехали из райцентра, только выехали не утром, а уже после обеда. Им пришлось ночевать на середине пути в том самом доме со въездом, где всегда останавливались шибановцы. Зато с ночлега Фокич со следователем выехали еще затемно. Проехали второй волок, стало светать.

Пели петухи в деревнях, стук цепов доносился от многих гумен. Люди молотили рожь. В тех деревнях, где ежегодно праздновали день Успения Богородицы, уже сушили в овинах проросший солод. Радужная паутина плавала в воздухе. Роса изумрудами играла и переливалась, когда всходило солнце. Ритмичный бой цепов стихал на гумнах вместе с восходом.

Лошадью правил сам следователь. Тарантас кренился на крупных выбоинах, отдохнувшая лошадь бодро отфыркивалась.

Сидя на мешке с овсом, Фокич взял скачковскую папиросу, заметил:

— Товарищ Скачков, Николай Николаевич просил собрать кое-какие бумаги в Шибанихе…

— Скажу все на месте, погоди! Дай на природе очухаться… — И передал Фокичу вожжи.

 — Давай, правь государством! Харчей-то взял каких? У меня только хлеб да вареные яйца.

Из полевой сумки он вытащил две четвертинки, еду и миниатюрную эмалированную кружку. Фокич сразу повеселел, на ходу расстегнул свою полевую сумку и развязал свой узелок со снедью. Собственную четвертинку, спрятанную в овес, он побоялся показывать.