Час шестый

— Да я што, я што… — заоправдывался Судейкин. — Я тольки в порядке обсужденья вопроса…

— Спой лучше про Носопыря-то, — выручил Судейкина счетовод. — Помнишь, как под балалайку-то пел?

— Носопыря давно нет, давай лучше про живых! — поддержал Нечаев Зырина.

— А вот скажет Володька, когда он жениться будет, дак я ему все пропою. Учительша-то вон какая накрашеная, из Вологды вот-вот прикатит.

— Чего про учительшу говорить, ежели вон Зойка Сопронова и та свеклой мажется. Сорок годов, а все чекурнастится, — заметила Самовариха.

— В сорок лет бабе износу нет, — сказал Нечаев.

— А в сорок пять баба ягода опять, — добавил Киндя."

"— Да уж нашли ягоду, Зойку Сопронову! На чем у ее и юбчонка-то держится! — засмеялась Самовариха.

— На чем бы ни держалась, а Зойка двух братанов на коммунистов выучила! Можно сказать, в люди вывела! — сказал Киндя. Этим он рассмешил всех. От дружного хохота даже кот спрыгнул с шестка. Отсмеявшись, женщины начали усаживаться за стол, пора было обедать «второй смене». Они отказались от водки, замахались руками:

— Пусть мужики этот омег[3] и допивают…

Зырин отмолчался насчет своей женитьбы и сказал:

— А у тебя-то, Акиндин, не она была наставницей-то? Не Зойка?

— Нет, меня моя баба сама выучила, хоть совсем в этом деле неграмотная. Ежели прижмешь, дак только тогда и распишется. А так ни-ни!

За столом фыркнули сразу двое.

— Отстань, к водяному, только и знаешь бухтины гнуть! — заругалась Таисья Клюшина. — Дай девкам-то похлебать. Наелся, дак и сиди!

Киндя пропел:

Вся Шибаниха деревенкаУшла на сенокос,А миличия приехалаИ гонит на силос.— Во, во! Давай-ко! — обрадовался Нечаев и сел на порог, чтобы закурить.

— Без балалайки-то мне, наверно, ничего не сделать, — зауверялся Акиндин. — Ну да ладно, попробую под ротовую.

И Киндя запел речитативом, запритопывал:

— Ходит Кеша по деревне. На собрания зовет. Он и дома, и везде. Как в мироновской избе. Что-то наша балалаечка худенечко поет. К выселеночкам не ходим, Митька воли не дает.

Нечаев хихикнул и ткнул Зырина в бок, дескать, все верно про выселеночек-то. Женщины перестали хлебать, слушали.

Шел Еграша из тюрьмыК Самоварихе в примы.Прикатил не к срокуБудет мало проку.Зырин прыснул в кулак, Нечаев скороговоркой остановил счетовода: «Не перебивай, а то он сойдет с рельсов!»

Вся Шибаниха жужжит,Экая досада,Был до бани я мужик,После бани баба!На этом месте рассмеялся и сам Евграф, что толку сердиться, если уже вся деревня знала, как он сидел на печи в женской рубахе.

На чужбине не зачах,А в родном окопеНа горячих кирпичахСтало худо жопе.Киндя выждал, когда народ прохохочется, и добавил:

Тут приходит замполитИ Еграше говоритПередвинься за трубу,Не живи халатно,Все равно твою избуНе отдам обратно.