Девочка. Книга вторая

Помимо лиц, уже упомянутых Алеком, в числе приглашенных были гости не только из Бангкока, но и Сингапура, Малайзии и Китая. Я протягивала руку банкирам и адвокатам, финансистам и трейдерам, нефтяным и строительным магнатам.

Я попала в стремительный и живой мир Барретта, где крутились большие деньги частного бизнеса и транснациональных корпораций, где на ходу обменивались визитками и заключались негласные сделки, где давались советы, основанные на многолетнем опыте, и зарождались новые совместные проекты. Здесь велись разговоры обо всем: политике, бизнесе и экономике, динамике индекса Доу-Джонса и скачкАх на фондовом рынке, новых бизнес-проектах и удачных вложениях.

Публика, несмотря на формальный стиль, была самой что ни на есть разнородной: помимо азиатов, здесь были европейцы, американцы и русские, возраст гостей, как и национальность, был самым разнообразным и варьировался от тридцати до семидесяти. Воистину, ""Violator"" был нарушителем: он объединял в себе несоединимое — традиционный Восток и прогрессивный Запад, старшее умудренное сединами поколение, устоявшееся в своей бизнес-нише, и напористую молодежь, продвигающую новые технологии и открывающую перспективные направления.

Я всматривалась в эту черно-белую толпу, вслушивалась в космический электронный ритм, больше похожий на музыку будущего, и на фоне лазерного футуристического шоу передо мной внезапно встала яркая картина, где ""Violator"" с его гостями вдруг превратился в живую бизнес-акулу, некоего гражданина мира, впитавшего в себе знания всех континентов. В этом Космополите мудрая опытность старшего поколения переплеталась с дерзкими инновациями молодого, и я внезапно ощутила себя неотъемлемой частью души этого кита бизнеса по имени ""Violator"", кроваво-красной каплей в его сердце.

Здесь и сейчас я осознала одну из причин, почему Барретт принял решение взять меня на яхту. Он показывал мне свой мир, но мне не стоило обольщаться, он так же легко мог меня из этого мира вывести: с его стороны это было не знаком доверия, а проверкой, его личным экзаменом — как я справлюсь, смогу ли я стать частью его мира, удержать эту ношу. Барретт был жестким учителем, его школу нельзя было назвать институтом благородных девиц, его обучение напоминало жестокую Спарту — живи или умри.

Здесь и сейчас все зависело только от меня. Если я провалю это испытание, значит проиграю."

"И я включилась, я хотела победить. Я чувствовала себя на сцене в главной роли, а весь партер с замиранием смотрел на меня, чтобы либо освистать, либо утопить в овациях мой дебют. Но я не боялась этой публики — для меня она была неважна. В этом воображаемом театре со мной на сцене я видела лишь одного человека, который восседал в центральной ложе и ждал моего выступления.