Два дня

На вид ей было лет четырнадцать; но наверняка она была старше. Интересно, есть ли возрастные ограничения для стриптизерш в этом штате? Позднее, в отдельной кабинке, она сказала мне, что ее настоящее имя – Джойс. Красивое, но не совсем то. И она явно жаждала не только моих денег, но и еще кое-чего. А я почему-то все время думал об Алиссе. Домой ушел чрезвычайно расстроенным.

Визиты Хьюстона в клубы в Тайтусвилле, Уилинге, Бивер-Фолсе, Амбридже, Нью-Касле и на съезде 7 с межштатной автострады 80 привели его в не меньшее расстройство. И не только из-за того, как вели себя и что испытывали танцовщицы, но и из-за того, что испытывал он сам, когда они совали свои бритые киски ему прямо в лицо.

"

"Возможно ли вообще выписать персонаж Лолиты так, чтобы он вызывал у читателя симпатию и сочувствие?

Как мужчины могут находить удовольствие в подобных вещах? Я чувствую себя каким-то опустившимся мерзавцем.

Демарко нашел эти записи любопытными. Но, лишь дойдя до девятой страницы, он наткнулся на то, что, по его мнению, могло оказаться полезным для следствия. «Первая сцена!» – прочитал сержант. Запись была сделана всего четыре недели назад.

Если вы встанете достаточно рано, а еще лучше не сомкнете своих глаз всю ночь, то серый свет едва забрезжившего утра обнажит перед вами все осколки минувшей ночи, весь ее шлак, теперь уже отшелушенный от криков, фальши и бравады, навеянной виски. Не оставив от нее ничего, кроме липкой, выжатой обертки, очищенной от грубости и пошлости. В этот последний сумеречный час до восхода солнца все ваши визжащие духи испытают приглушенные страдания, их пульсирующие сердца сдавит нечто похожее на примирение. Только это будет не тихое, а вымученное, утомленное перемирие.

Хотя еще пока и не капитуляция.

Именно в таком расположении духа я впервые повстречал Аннабел. После одной долгой ночи, которую провел, припав грудью к щербатой металлической кромке барной стойки в старом отеле «Клэрборн», недавно переименованном в «Эри Даунтаунер», но все еще таком же обшарпанном, как раньше. Таком же тусклом и мрачном. С его старыми, поцарапанными столами и стульями, грязными занавесками, потертым и заляпанным пятнами ковром. И воздухом хотя и не прокуренным, но все еще затхлым и полным призрачного дыма сигарет и папирос без фильтра, чадивших в нем на протяжении шестидесяти лет.

Воздухом, все еще «благоухающим джином», как сказал бы Твен. Так вот, после той долгой ночи я побрел заплетающимися ногами на улицу, а выйдя из отеля, направился вниз по Стейт-стрит к причалам – наполнить свои легкие озерным кислородом, сдобренным дизельным перегаром барж и других грузовых посудин и приправленным испарениями медицинских отходов, ворошимых судами. Там я встал у перил и позволил ночи себя окутать.