Два дня

Время от времени я слышал чьи-то шаги в темноте, но ни разу не вскинул глаза наверх. Я улыбался воде, которую слышал, но не видел. Я улыбался своим мыслям о черном забытьи и только надеялся, что оно пройдет быстро, если наступит, без угроз и требований грабителей и без торга за мою жизнь, к которому я совсем не был склонен."

"Увы, меня никто не потревожил. И я снова пошел по Стейт-стрит, но уже наверх, к Перри-сквер. А там уселся на скамейку, приняв ее за свое кресло забвения. Но его чудодейственная сила явно куда-то утекла. Или растворилась в собачьей моче… А может, иссякла, не выдержав минетов и анальных совокуплений, постука пальцев, детских пуков, газов, капель растаявшего мороженого и грязных подгузников.

Потому что у меня не получалось забыть ничего.

Прошел еще час. А затем… затем я вдруг различил звук пронзительной боли. Я не узнал его тогда и могу услышать только сейчас, в отдаленной перспективе памяти. Но это был именно такой звук – с такой болью, какой я никогда прежде не знал. Болью, выворачивавшей душу, которую, как мне казалось, и так уже всю вывернуло наружу от муки.

И эта боль явилась мне в облике юной бредущей девушки – сначала показавшейся мне неясной серой фигуркой, сотканной из дымки и вынырнувшей из дымки. И только потом, когда она приблизилась по дорожке к моей скамейке, я разглядел ее босые ноги, обнаженные руки, тонкие колечки проволоки, свисавшие с каждого уха и колыхавшиеся при каждом ее движении. Услышал музыку ее шагов и подумал о ее нежных ушках – как они могли выносить такой жуткий шум, глухую, тяжелую барабанную дробь и визгливо-кричащий вокал? Шаг за шагом девушка сокращала дистанцию, разделявшую нас. Но не замечала меня. Я был черным невидимым угольком на скамейке пустого парка. Она наверняка пробегала мимо этой скамьи сотни раз раньше; и скамейка всегда пустовала. Потому она и теперь полагала, что вокруг никого больше нет. Она уже была совсем близко от меня, когда я заметил в ней осознание. Открыв в изумлении ротик, девушка резко остановилась, а потом отпрянула в сторону, споткнулась на краю дорожки, подвернула лодыжку и упала, слишком потрясенная, чтобы вымолвить даже слово. Свернувшись калачиком, она молча глядела на меня.

Я поднял обе руки: «Смотри – я стою и не двигаюсь».

Она вцепилась пальчиками в маленькую сумочку, висевшую на поясе вокруг талии: «У меня есть газовый баллончик!»

«Он тебе не потребуется. Клянусь. Я не сдвинусь ни на дюйм». Наверное, я прикусил губу, потому что вдруг ощутил во рту привкус крови и виски. И этот привкус и охладил, и одурманил меня.

– Господи! – воскликнул Демарко.