Сладкий хлеб мачехи

— А… А что мне с тобой делать, Глебка, если до развода дело дойдет? Что? Я ж тебе не мать…

Наверное, она бы в отчаянии еще чего-нибудь выдала такое, очень противное. Это, наверное, хорошо, что Глеб ее опять опередил. Хотя чего уж хорошего… Вон как у него голос зазвенел, ткнулся ей в спину мальчишеской обидой.

— Мам, да ты чего такое говоришь?! Да ты… Ты вспомни, вспомни, мам! Я хоть и маленький был, а помню, как сам тогда тебе в руки упал… А ты помнишь? А папа еще сказал — это судьба… Ты что, забыла? И отец тебя любит, любит! Я знаю! А ты все придумываешь! Развод, главное… Ты что вообще говоришь такое? Ой, да ну тебя…

От звука упавшего на пол стула она вздрогнула, втянула голову в плечи. Оглянулась — Глебкина красная майка мелькнула в проеме кухни, исчезла. Обиделся. Наверное, плакать пошел. Ишь, как дверью в свою комнату сердито хлопнул. Чего ж она стоит? Надо бы за ним пойти, объяснить, успокоить…

Да, мысль, конечно, хорошая — «объяснить и успокоить». Очень правильная. Особенно относительно «объяснить». Хватит, объяснила уже. Назвалась десять лет назад матерью, хватило смелости, а теперь в объяснения кинулась. Прости, мол, Глебушка, мачеху-дуру глупую, меня твой отец разлюбил… Тьфу, противно как звучит. Хотя, как бы оно ни звучало, в чем, если вдуматься, она виновата? В том, что без ума влюбилась в Вадима? Или в том, что так же без ума старалась быть примерной женой и хорошей мачехой? Что всегда была при доме, при муже, при ребенке? Со всеми подробностями была — и со свежими рубашками по утрам, и завтраками-обедами тоже свежими, а не из «Кулинарии» принесенными, и с Глебушкиными детскими болезнями, и с обязательной сказкой на ночь, а потом еще и с уроками, спортивными секциями, бассейном, английским… За все же бралась-хваталась с радостью, жила как птичка певчая, которая больших забот не знает. А главное, уверенность была, что все она делает правильно — живет, мужа любит, ребенка воспитывает… Ни образования за душой, ни мало-мальской специальности не было, а уверенность — была. Нет, конечно, всякое за эти десять лет пришлось пережить. И неприятности тоже были. А у кого их не бывает, скажите? Муж ей не простой достался, это ж понимать надо. Она и понимала. Любила, прощала, терпела, обид не помнила. Знала — он ее тоже любит. Да, было, было… Что же, черт возьми, сейчас-то произошло? Откуда взялась эта нервозность, слезливость обиженная, съедающая сердце тревога? Куда делась ее терпеливость легкомысленная? Неужели иссякла, закончилась?

Если так — то страшно… Страшно за себя, за Глебку. Вон уже до чего дело дошло — пугать начала откровениями.