Двоедушник

И от вопросов не уходил. Можно было подумать, просто развлекал разговором. В ожидании Князева. Который скоро появится здесь.

– Нужно немного подумать. – Еще и глядит сочувственно, как на смертельно больную. – Раз я живу днем и ночью, значит…

– Тот, второй, постоянно спит…

Виктор прикрыл глаза и слегка кивнул.

– Только не тот. Та. Моя Виктория.

Виктор и Виктория… Две души. Парень и девушка.

– Разве такое возможно? – хотела подумать, но произнесла вслух.

– Не более, чем само существование альтерантов, – мягко усмехнулся Виктор. – Это очень грустная история. Я не хочу тебя расстраивать.

Он замолчал, но уходить не торопился. Ника стояла напротив. Подпирала плечом стену, куталась в куртку, но согреться не удавалось. Она дрожала, словно в лихорадке. Подвальная сырость, казалось, добралась до самых костей. Ника отчетливо понимала, что Виктор и есть тот самый «такой же, как я», который едва не убил Игни на заброшенном мукомольном заводе. Это он превращал людей в Пастырей, чтобы собирать Есми. А потом убивал их – кстати, как? Сбрасывал с самолета?

Единственная возможность это узнать – задать вопрос. Прямо сейчас.

– Расскажите, – попросила Ника. И повторила, как только почувствовала, что он колеблется: – Расскажите. У нас ведь много времени, верно?

Кажется, именно этого он и ждал.

– Я задолжал слишком много. Я спасал ее всю жизнь. Нет, не сознательно. Просто родился для того, чтобы она жила. А она родилась, чтобы умереть… – Он говорил и ходил из стороны в сторону вдоль стены. Помогал себе жестами, когда не хватало слов. Замирал, замолкал надолго, заговаривал снова. Будто выбрасывал слова в стылый воздух подвала. И они устремлялись к потолку, но очень быстро замерзали и падали. – Она должна была погибнуть еще в роддоме. Мы лежали рядом. От нас обоих отказались. Пустая палата. Только мы – я и она. Уже тогда никому не нужные. Была зима. Холод, темень. И мы, два с рождения ничьих человека. Шерстяные одеяла, пеленки, обогреватели. Все очень близко. Уже тогда она умела молчать, а я – вопить изо всех сил. И когда одно из одеял задымилось, я орал тоже. Никто не подходил. Пустая палата. И мы…

Остановился. Отдышался. Ника боялась шевельнуться и спугнуть этот приступ откровенности. Делился ли он этим раньше?

– У нее потом шрамы от ожогов навсегда остались. На плече, и вот здесь, и здесь, – показал на себе, коснулся пальцами руки и шеи. – Врачи сказали, что, если б не мой истошный крик, она бы точно умерла. Прямо там, в своей кроватке. Потому нас и назвали одинаково. Ее – в честь меня. Меня – в честь нее. Виктор и Виктория.

Мы попали в один детский дом. Так и не сдружились. Слишком разные. Мечтательная она и хулиганистый я. Но какая-то неведомая сила постоянно нас сталкивала. За ней ходила смерть. А натыкалась на меня.