Двоедушник

Но она глядела на Игни, как завороженная. А он, черт бы его побрал, так же пялился на нее.

Обменялись парой фраз. Договорились. Она села и сразу прижалась к его спине. Лицо такое, точно он ее последняя надежда. Странно, что мне пришло в голову именно такое сравнение. Но оно верное.

Игни не мог этого видеть, в отличие от меня. Ее лицо в тот момент. Широко распахнутые глаза. Убитый, целлулоидный взгляд.

Следующей ночью она снова ждала на мосту.

Какой-то мужик предложил ее подвезти, но она отказалась. Стояла на обочине и смотрела вдаль.

Она ждала Игни.

Он приехал и отвез ее домой.

Тогда я сумел бы его остановить, но ничего не заподозрил.

Потом он сам ее ждал. У подъезда. Она вышла. Прическа, коротенькая юбка. Влажно блестящие губы. Руки-прутики и острые коленки. По-прежнему ничего особенного. Даже имени ее не помню. Маша? Даша?

Они спустились к реке. Туда, где заканчивался парк и начинался параллельный мир: канализационные сливы, старые покрышки и битое стекло. Она замерзла. Он отдал ей рубашку. Затем оба присели на край бетонной плиты, за которой плескалась зеленоватая вода.

Я видел их со стороны. Как обычно.

– Почему ты все время в ссадинах? – спросила она и взяла его руку. Тихонько подула на разбитые в драке костяшки пальцев.

– Почему ты все время плачешь? – спросил он вместо ответа.

– Потому что я глупая. И сама придумываю себе проблемы.

Прямо сейчас она придумывала их Антону Князеву. Сама того не подозревая.

Закрыла глаза, положила голову ему на плечо. Он был не против.

Я ненавидел их обоих. Игни и эту девчонку с незапомнившимся именем. Потому что знал, что будет дальше.

Так все и произошло.

Я до сих пор думаю, что Игни сделал это назло мне. По той же причине, почему иногда поддается Есми.

Просто чтобы я не расслаблялся.

Он знал, что я избегаю общения с девушками. Знал, что боюсь потерять контроль. Знал, что случится, если все-таки сорвусь.

Я не сдержу его чертову внутреннюю агрессию. И без того с трудом справляюсь.

Да ладно, не мог же он на самом деле влюбиться в эту… Машу-Дашу! Бред полный.

Я не допускаю мысли, что Игни способен чувствовать. Он – неживой. Неживые не чувствуют. И это отличает их от нас, живых. Точка.

Зря я сбросил ее со счетов. Той жизни, что в ней была, хватило бы на двоих.

Все, что я увидел дальше, впиталось в меня и осталось внутри надолго, очень надолго.

Старый театр на Рождественской. Тесное пространство. Поднимаются по винтовой лестнице. Голубые обои, белые перила. Потолок высокий, но стены давят. Комната. Небольшое возвышение вроде сцены, напротив – стулья. Справа и слева громоздятся остатки декораций. Бутафорские фонари, плоский фанерный дом с облезлой краской. Пыльная ткань.

Стоят рядом, как будто забыли, зачем пришли. Два темных силуэта на фоне занавеса.