Элита

Недаром же вечно спрашиваешь: кем я себя возомнила? Как будто я самый ничтожный человек на свете. Да никем я себя не возомнила, мам. Я самая обычная и никогда и не думала об обратном. Я просто не хочу ощущать себя хуже других — только и всего."

"Отступая назад, мама щупает трясущейся рукой воздух до тех пор, пока беззвучно не оседает на кровать.

— Как тебя унижали в университете?

— По-разному. — Нахмурившись, я смотрю в сторону. — Обзывали, коллективно бойкотировали, пинали рюкзак… гоняли к декану по сфабрикованным обвинениям… Вызывали на совет, где пытались отправить на принудительные сеансы психотерапии. Сейчас уже всё в порядке… Леон за меня заступился. Проблема только в Морозове. Он хотел, чтобы я стала его прислугой…

Поняв, что мама не знает о существовании кастовости в распиаренном вузе, я считаю нужным пояснить:

— Прислугой становятся те, кто попал в университет так же, как я — по случайности, а не из-за того, что подтираются деньгами. В обязанности прислуги входит всяческое угождение хозяину в обмен на возможность спокойно учиться. Секс, как мне объяснили, тоже часть договорённости. После того как я отказала Морозову, находиться в универе стало совсем невыносимо. Тогда меня заступился Леон, и всё наладилось. Но Морозов затаил обиду и на дне рождения Тимура вломился ко мне в номер и стал лапать… Порвал моё бельё и колготки… Я умоляла его остановиться, но он и слышать не хотел. Это было очень страшно. Потом появился Леон и избил его до полусмерти. Так, что его увезли на скорой. Что теперь будет — я не знаю.

Мама смотрит перед собой. Сплетённые пальцы мелко дрожат, как и губы.

— Я и понятия не имела, что… — её шея судорожно дёргается. — Что у тебя всё вот так… Тебе нужно было мне рассказать…

— А ты бы мне поверила?

Накрыв рот ладонью, она всхлипывает и мотает головой.

— Прости меня… Я паршивая мать… Должна была защищать тебя… Поэтому нет доверия… Ещё и ударила… Прости, пожалуйста, прости…

Она выглядит такой раздавленной, маленькой и уставшей, что на глаза наворачивается новая порция слёз. Маму становится жалко.

— Мам, не плачь… — хриплю я, глядя на посеребрённую прядь волос, выбившуюся из пучка. — Сейчас ведь уже всё в порядке…

Плотину прорвало не у меня одной. Сгорбившись, мама плачет. Её хрупкие плечи дёргаются в такт всхлипываниям, сквозь натянувшуюся ткань форменного платья проступают шишечки позвонков.

Повинуясь порыву, я опускаюсь на колени перед ней, ловлю тонкие сухие ладони с голубыми ручейками вен.

— Мам… Не надо, пожалуйста.

Мама обхватывает мои руки в ответ, прижимает ко рту, быстро и часто целует.