Фарамунд

Как заведено у этих франков, управляли телегами женщины, ибо все мужчины, способные держать в руках оружие, двигались впереди в огромном войске.

Хан с поднятой саблей ворвался в щель между телегами. Конь несся как птица, справа и слева мелькали перекошенные в ужасе лица, сзади грохотали копыта быстрых степных коней.

Он успел с гордостью заметить, как быстро и слаженно налетели его удальцы на беззащитный обоз. Заблистали сабли, послышались крики. Конь хана пронесся почти к голове обоза, хан на скаку рубанул пару раз, оба раза неудачно, сабля натыкалась то ли на оглобли, то ли деревянные стойки телег.

..

Наконец, конь поднялся на дыбы, с такой силой крепкая рука натянула удила, едва не разрывая рот, на телегах женщины внезапно обнажили мечи и со страшными криками, леденящими душу, набросились на всадников. Другие же умело и с неженской силой били копьями. Всадники падали под копыта, на телегах из-под пухлых мешков выскакивали мужчины в доспехах, с мечами и копьями, лица рассвирепевшие и ликующие...

И только теперь хан понял, в какую страшную ловушку попал. Телеги идут плотно, погибнет всякий, кто ворвался так неосторожно! Он закричал, срывая голос:

— Отступать!.

. Это...

Копье с силой ударило в живот, пробило кожаные латы, рассекло печень. Хан умер от дикой боли, но перед остановившимися глазами все еще была страшная картина гибели. Его крика в шуме битвы никто не услышал...

Конница франков неслась бешеным галопом. Разделившись надвое, широкими клиньями охватили место схватки, а лишь затем ринулись в сечу. Пешие воины бежали со всех ног. В руках угрожающе блестели мечи.

Бой был жестокий, долгий, однако степняки, рассеченные обозом на три части, зажатые со всех сторон всадниками и пешими копейщиками, пали все до единого человека.

Фарамунд с отвращением стряхнул с головы женский чепец, разорвал и отшвырнул женское платье. Голос его был полон ярости:

— А теперь все — к их собственному обозу! Пленных не брать!

Всадники, мокрые от крови, усталые настолько, что мечи выскальзывали из рук, загалдели, начали разворачивать коней, понеслись в ту сторону, откуда явились конные степняки.

Рядом с Фарамундом грузная толстуха орала басом:

— Пока там не опомнились!

Фарамунд дышал тяжело, грудь вздымалась как морские волны в шторм.

Глаза горели свирепой радостью. У толстухи под женскими одеждами обнаружились крепкие латы, Фарамунд прорычал:

— Ну что?.. Не здесь самое главное?

Громыхало опустил топор, залитый кровью по рукоять, огляделся. По всему обозу воины сбрасывали женскую одежду, превращаясь в лучших из лучших воинов, самых сильных и мужественных, в то время как в коннице и пешем воинстве были, как выразился Громыхало, «всякие хроменькие».