Фарамунд

"

"Теперь эти хроменькие лихо неслись в сторону уже показавшегося обоза степняков, где едут женщины и непригодные для сражений мужчины, где богатейшая добыча, собранная со всех захваченных городов, покоренных племен. А еще дальше пыльное облако, растянувшееся до горизонта, выдавало несметный табун коней, без которых степняки не мыслят жизни.

Тучи на западе окрасились ржаво-красным. Шел безобразный грабеж обоза, Громыхало и Вехульд сбивались с ног, но помешать не могли. Все знали, что рекс снова впал в апатию, ничего не видит и не слышит, губы его шевелятся, словно непрестанно творит молитву, а если прислушаться, то он постоянно повторяет одно и то же имя.

Группа воинов под руководством Унгардлика согнала в кучу уцелевших женщин и детей, что переполняли обоз. Всех заставили лечь, а затем разбили головы дубинами и молотами. Сумерки наступали быстро, и широкие лужи крови казались совсем черными.

На рассвете вынырнул из тяжелого сна, чувствуя, как по щекам бегут слезы. Сны в последнее время почему-то не помнил, но оставалось ощущение, что общался с нею, что она его ждет, что видит каждый его шаг, и когда раскрывал глаза, снова хотелось плотно зажмуриться и умереть, исчезнуть, уйти в тот мир, где сейчас эта частичка его души.

В рассветном полумраке зашевелились скорченные фигуры, в багровую россыпь костров полетели веточки. Взметнулись оранжевые языки, при свете было видно, как воины расхватывают оружие, бегут через чащу на простор большой поляны, где проснулись и зафыркали кони.

С огромной неохотой начал подниматься. С двух сторон тут же подскочили братья Тронт и Агахильд. Лица у обоих настолько встревоженные, что Фарамунд невольно оглянулся: не напали ли на лагерь враги, а его не решаются побеспокоить? Потом понял, что это они просто увидели дорожки слез на его щеках.

— Выступаем к Некруллу, — велел он. — Там останемся на зимовку. Окрестные села прокормят всех... Громыхало! Где Громыхало?

— Он готовит обоз, — сообщил Агахильд. — Коней уже запрягают!

— Пусть трогаются, — велел он сухо.

Воины при виде рекса вскакивали, выпячивали грудь, преданно заглядывали в глаза. Из ряда особенно выпячивался вперед молодой Декур. Он очень гордился щитом, который ему делали лучшие оружейники, а украшали затейливыми полосами, после чего еще и набили серебряные бляхи.

— Молодец! Так всегда надо делать, когда не полагаешься на меч.

Он не видел, как вспыхнувший от стыда Декур отступил за спины товарищей. Понимал краешком сознания, что отныне тот вообще забросит щит, а в бой будет ходить с открытой грудью, но только сознание жило, а в груди была черная пустота, где не зажигалось ни единой звезды...