Горькая полынь моей памяти

Буквы понятные, слова, но…

Сумасшествие, ливневые воды, смывшие всё живое в Дамире.

– Что это? – он откинул листы, будто они прокажённые.

– Результаты генетической экспертизы. Ребёнок не твой.

– Дамир, мы не хотели говорить тебе, не хотели. Какая разница, ребёночек уже умер, пусть будет на её совести… – лепетала мама. – Но она эби ограбила, деньги эби украла!

– Я не сдавал никакие анализы, – отъезжая на стуле, как от шевелящейся, шипящей, источающей смрад змеиной свадьбы, прошептал Дамир, не сводя взгляда с бумаг.

– Мы сдали. На родство. И я, и твоя мама, – подчеркнул отец.

Дамир вскинул взгляд на отца, понимая, что это значит на самом деле. – Этот ребёнок не внук нам, не сын тебе. Мы бы промолчали, видит Аллах, мы бы промолчали. Ребёнок не виноват, он похоронен под моей фамилией, мы сделали всё, что могли для невинного. Но сейчас я запрещаю тебе думать о своей жене, искать её, приводить в этот дом.

Блядский воздушный шарик лопнул. Разлетелся на тысячи ошмётков. Взорвался, оставляя после себя звенящую пустоту. Вакуум.

Дамир развернулся и пошёл. Куда-то. Просто шёл по улице. Моросил дождь, с Волги тянуло сыростью и холодом.

Вслед бежала Карима, он откинул её руки, как и руки матери. Просто шёл. Куда-то.

Дошёл пешком до станции, сел в электричку, не разбирая, в какую сторону она идёт. Рядом перешёптывались односельчане, он слышал каждое слово, каждый звук вонзался в тело, уже не доставляя боли:

«Маруська, та что хромоножка, работает в отделении патологии для младенчиков. Дети такие рождаются у гулящих женщин, да у пьяниц, это точно. Элька, не смотри, что только разродилась, тощая, как мондель стала, роман с заведующим отделения закрутила. Тот страшный, как таракан, рыжий чёрт, глазищами всех перемацал.

У него жена на сносях, оно и понятно, а с Элькой не удержался. Шалава, что и говорить, шалава. Мать у неё такая же. Антонина, та что с Гришкой по соседству живёт, мать Гришки помнит. Сколько та слёз пролила, когда он бабу брюхатую с Севера привёз. А уж как родила девочку, так сразу стало ясно – не Гришкина она. Гришка чёрный, как ворон, а девчонка белобрысая уродилась и синеглазая. Счастье, что сумела разбить семью, а то бы настрадался Гришка с такой женой, позора бы не обобрался. За что Файзулиным такое отродье попалось?. .»

Через две недели Файзулин Дамир обнаружил, что живёт в Архангельске. Зачем-то рванул в Мезень, нашёл то самое Заакаурье, столько раз восхваляемое Элей.

Эля. Эля! Эля! Эля…

Дом матери Эли быстро нашёл, только не дом, а пепелище – половина обуглившейся стены и почерневшая печь на фоне талого снега.

– Сгорела Нинка, – вздохнула откуда-то взявшаяся тётка, не в обхват толстая, с намотанным цветастым платком на голове поверх старой, потёртой куртки. – С Митькой вместе сгорели.