Горькая полынь моей памяти

Какой позор! А если зайдёт папа? Узнает мама? Дамир? Да, дверь приоткрыта, напротив комната Алсу и спальня родителей, но… Позор! Как она могла допустить? Почему папа ничего не сказал? Не видел? А эби? Мама?

Равиль лежал с закрытыми глазами, Карима точно знала – он не спал. Она закрыла глаза, протянула руку, её ладонь ощущала удары сильного, мужского сердца.

Зайдёт папа? Узнает мама? Пусть! Она взрослая, совершеннолетняя, почти студентка, а Равиль – её мужчина. То, что между ними ничего не было – лишь несколько поцелуев, – ничего не меняло. Равиль Юнусов – её мужчина, она имеет на него полное, неоспоримое, безусловное право.

Пусть она бесстыжая, со своим мужчиной можно. Провела ладонью по груди, ощутила под пальцами маленького крокодильчика на кармане – эмблему Лакоста. Нырнула под планку между пуговицами и замерла, почувствовав подушечками оголённую, горячую кожу. Руку Каримы накрыла мужская ладонь, останавливая.

– Не надо, маленькая, – голос звучал хрипло и тихо.

– Разве тебе не хочется? – о, Карима очень постаралась, чтобы интонация была заигрывающая, как в кино, только получился робкий писк, какой-то мышиный.

– Я люблю тебя, Карима, – без всяких предисловий сказал Равиль. – И хочу тебя, – Карима не знала, как ей реагировать. До подобных откровений их разговоры никогда не доходили, Равиль всегда лавировал, уходил от слишком откровенных или двояких тем, избегал чувственных намёков. – Мне хочется, – продолжил он мягче, будто опомнился, понял, что может напугать.

Карима не испугалась. Ведь это правильно, что её мужчина любит её. И хочет. Так и должно быть. Никак иначе быть не может.

Она осторожно расстегнула одну пуговицу на рубашке с крокодильчиком, провела рукой дальше, задевая пальцами мужской сосок. Вздрогнула от интимности происходящего, зажмурила глаза. Глупая врунишка! Не испугалась она… Испугалась, ещё как!"

"Особенно, когда одним сильным движением оказалась под Равилем, а его руки прижимали к горячему телу, выводили узоры на спине, пояснице, бёдрах, оглаживали под тканью пижамы. Карима была без лифчика, почувствовав ладонь на своей груди, она зажмурилась сильнее и застонала, стало невыносимо приятно, почти больно, сладко-сладко.

Почему так не может быть вечно? Почему губы Равиля не могут скользить по её шее, щекам, осторожно прикасаться к мочке, проводить по рукам, ласкать тыльную сторону ладони так, что Кариму подбрасывало, выгибало. Она терялась, не понимала где пол, потолок, кружилась, забывалась, ей хотелось большего, откровеннее, более открыто. Почему она не может прикасаться к нему с полным на то правом, а не с приоткрытой дверью?

Равиль дышал тяжело, часто.