Горькая полынь моей памяти

– Я чего, нанималась?

– Я тоже не нанималась тебя хоронить. Топай.

Делать нечего. Эля вздохнула, натянула красное платье-футляр - красивое, с воланами на рукавах, Дамир покупал. Раньше оно сидело по фигуре, а сейчас болталось, и всё равно – красиво. Колечки и цепочку не снимала, в них спала, в них выглядывала в окно, как полуслепая, перепуганная сова.

Осеннюю куртку накидывать не стала, хоть и холодно было. Ни ветра, ни северной межсезонной промозглости не чувствовала, как голода и желания справить малую нужду. Мёртвая, честно слово.

Выбор в магазинчике, расположенном в каморке на первом этаже бревенчатого здания, был небольшой.

Эля растерялась, оказывается, она отвыкла от того, что в магазине может быть только три сорта обветренной колбасы и конфет всего ничего… Быстро привыкаешь к хорошему. Время в больнице она не помнила, а жизнь с Файзулиными приучила её выбирать хорошее. Ничего. Отучится! Лишь бы не приехал Дамир. Не нашёл. Не пришёл. Страшно!

– Эля! – первым порывом было броситься на шею. Мамка, родная, родненькая! Что она здесь делает? Грибам не сезон, ягод тоже нет. – Ты зачем вернулась? Сотворила чего?

– Нет, – как кипятком обдало, так и осталась стоять с вытянутыми руками.

Мамка, родная, родненькая…

– Платье нарядное, – обошла Элю мама. – Золото… Не цыганское? – рука с грязными ногтями схватила кулончик, подаренный Дамиром, Элю отбросило в сторону.

Её кулончик! Дамир подарил, своими руками цепочку на Элину шею надевал! Не тронь!

– Настоящее, – насупилась она, отодвигаясь, невольно морщась от запаха затхлости. Так пахло в родном Элином доме, она отвыкла от этого запаха.

В последние два месяца чувствовала только больничную дезинфекцию, а в доме Файзулиных пахло чистотой: подушки – кондиционером для белья, на кухне – вкусной едой, в зале – ванилью и немного яблоками.

– Хорошо устроилась, – мама уважительно кивнула, оглядывая дочь с головы до ног. – Худая больно, модно так?

– Модно, – немыслимо захотелось уйти. – Полкило докторской! – крикнула она продавщице и протянула купюру.

– Без сдачи будет? – недовольно заворчала продавщица, похожая, как сестра-близнец, на тётю Аню – такая же дебелая, с оплывшим лицом, узенькими глазками, неаккуратно подведёнными карандашом, и короткой стрижкой пережжённых волос.

– Есть, – Эля покопалась в смятых купюрах и протянула деньги. – Спасибо! – схватила колбасу, завёрнутую в пергаментную бумагу, и развернулась в сторону дома тёти Ани, прочь от цепкого, чужого взгляда мамы.

– Ты погоди, – догнала мама уже на улице, вцепилась в локоть, того и гляди синяки останутся, Эля же, с отвращением смотрела на короткие, обкусанные ногти и грязь под ними. – Расскажи хоть, как живёшь?

– Хорошо, – что ещё могла ответить Эля? Хорошо она живёт.