Горькая полынь моей памяти

Поняла меня? И чтобы без глупостей! Совсем из ума выжила? Чудо, считай, сотворила собственноручно, и отдать хочешь?

– Собственноручно, – проворчала Эля. Руки-то тут причём, спрашивается… – И как мне тебя назвать? – она уставилась на сопящий кулёк. – Маша? Зина? Надя?

– Ангелиной назови, – подсказала одна из соседок. – Вроде ангела. Раз чудо.

– Нужно по святцам смотреть.

– В честь святой назови, она помогать будет ребёнку.

– А какие есть святые?

Всей палатой вспоминали. Ксения – Эле не понравилось имя. Феврония и Матрона тем более, как и Иулиания. Кто сейчас ребёнка Иулианией назовёт? В жизни не запомнишь такое имя.

Не выходило ничего с православными святыми…

Может от того, что рождена она от мусульманина? По отчеству нужно выбирать… Джамиля Дамировна, например. Эля посмотрела на рыжий чубчик дочки, засмеялась. Джамиля! Вот смеху-то будет! И не собирается она отчество Дамира давать малышке. Зачем? Эля перед родами всё узнала, решила, что запишется как мать-одиночка – льгот и пособий больше, а помощь ей не лишняя.

Нашла Серафима Саровского, чудотворца. Чудо-творец. Серафима – красивое имя, решила Эля, а сама Серафима согласилась, приоткрыв светло-голубые глазки.

Полгода Эля как-то выживала, через месяц после родов устроилась уборщицей в рыбный магазин на первом этаже многоэтажки, где снимала квартиру её маленькая семья. С Серафимой сидела Надя, иногда Женя, реже Маргарита Павловна, которая посменно работала в больнице и вела приём в женской консультации.

Вещи для Серафимы покупала через интернет, ношеные, старалась выбрать получше. Иногда везло, отдавали бесплатно почти новые, фирменные вещички. Коляску успела отхватить хорошую, а кроватку пришлось покупать.

Ничего, кое-какие запасы из «кучи» оставались. Дочка росла здоровенькой, крепкой, не капризной.

Правда, Эле часто казалось, что она не любит Серафиму… ведь ей должно хотеться держать на руках ребёнка, играть с ней, заниматься, а она хотела только спать и думала, где раздобыть денег - то на детское питание, то на одежду, то себе на сапоги – гулять подолгу в осенних невозможно холодно, даже шерстяные носки, подаренные Надей, не спасали.

Тогда же Надя рассказала, что мама и Митька сгорели, она давно узнала от родителей, Эля беременная была, Женя запретила говорить, поэтому молчала.

Эля проплакала половину дня, рыдала до икоты, потом проснулась Серафима, пискнула, напомнив о своём существовании, мгновенно вспомнилось, что заканчивается детское питание, пришлось кутать малышку, идти пешком за банками питания. В маршрутку не залезешь с коляской… И денег жалко."

"Когда не было «гостей», Эля приходила к Наде, отогревалась в тёплой квартире, смотрела на красивые шторы, обои и мечтала.