Горькая полынь моей памяти

– Да, – детали он обговорил заранее.

– Мне нужны деньги.

– А мне моя жизнь, – усмехнулся Равиль в трубку. Если бы он мог её купить… Если бы только мог.

Должно быть, в том конверте было письмо от Натки, должно быть, куриный бог значил для неё больше, чем все украшения, подаренные за годы связи с Равилем. Должно быть, ей было необходимо сказать прощальные слова.

Равиль порвал пакет надвое, потом ещё раз, не читая. Куриный бог выпал на сиденье, мигнув дыркой в кривом теле, как выбитым, страшным глазом. Равиль усмехнулся, подбросил ничего не значащий камень в руке и вышвырнул его на улицу – тому, кому приметы приносят счастье.

Серпантин резко огибал гору, врезаясь в пространство между скал, из-за которых смотрело сероватое, сливающееся с небом море. Равиль успел схватить руль, крутануть вправо, но фары встречной машины уже ослепили… Один оглушающий звук. Один сплошной удар.

И только где-то вдали смотрел в небо продолговатым глазом на кособоком тельце куриный бог, найденный на берегу Волги, утопающей в одурманивающем разнотравье душного лета.

*Эшекь – осёл на турецком.

Глава 56

Дамир. Южное побережье. Прошло полтора года после встречи с Элей

Солнце палило нещадно, конец сентября, плюс сорок в тени, и обгоревшие отдыхающие. Дамир с трудом сдерживал раздражение от бесконечных пробок на трассе, тянущейся вдоль моря – ярко-синего, убегающего за горизонт с белёсо-голубым небом, – и людей, вальяжно переходящих дорогу, как гуси – стайкой, вразвалку, гогоча.

Он планировал перебраться в свой дом к завершению пляжного сезона, но нервы сдали раньше. Оставаться в квартире он больше не мог, вернее, квартира рисковала исчезнуть от неиссякаемого энтузиазма Кирпича, Кирпичи, «девочки». Полная оптимизма тварь ободрала обои в прихожей и коридоре, вгрызалась в направляющие шкафа-купе, обувницу, измолола в труху несколько пуфов, на которые забиралась Серафима, чтобы завязать шнурки. Ножки итальянской кровати и, в завершении – диван, превратив последний в мелко покрошенный поролон и ошмётки натуральной кожи. Про сожранную обувь, провода, разбитый ноутбук и клубы шерсти в самых неожиданных местах Дамир не думал вовсе, чтобы не подвесить шавку на люстре.

Дамир всё понимал. Самоед – не та порода, которой будет комфортно жить в квартире, тем паче, Кирпич первый год своей жизни провела на вольных хлебах. В черте города и речи быть не могло о самовыгуле, так что Дамир дважды в день выгуливал псинку и даже примкнул к любителям дог-треккинга в надежде, что долгие прогулки с переходом на бег утихомирят воплощение нечистой силы в его жизни.

И всё же, Дамир это признавал, он любил мохнатую наглую морду, гордую обладательницу обрубка хвоста, и не так уж злился за проявления характера.