Горькая полынь моей памяти

– Она не будет делать аборт.

– Это она так сказала?

– Я так говорю.

– Прекрасно, – отец порывисто встал, с грохотом отодвигая покачнувшееся директорское кресло, в итоге упавшее, выставляя на обозрение жалобно крутящиеся чёрные колёса. – В восемь буду дома.

Дамир заскочил в салон цветов, долго пялился на букеты, не зная, какой выбрать. Розы слишком банально, хотя Эле понравятся, а пафосные орхидеи она точно не поймёт. Взял алые герберы, здоровенный букет, не обхватить стебли ладонью – яркий, как раз для его Эли. Цветы, формой напоминающие ромашки, девчонка ведь, каких-то восемнадцать лет, а по разуму и того меньше.

"

"Как подъехал к дому Эли, не помнил, ворвался в двери, встретившись с мутным взглядом Гришки. Собрался с силами – какой-никакой, а это отец Элеоноры. За спиной мелькнуло бледное личико девушки, взлохмаченные волосы, зарёванные глаза, припухшие от плача губы.

– Добрый вечер, – твёрдо произнёс Дамир, смотря на выпучившегося Гришку. Ничего общего с дочерью у него не было, даже отдалённо. Гришка – худой и высокий, как шпала, кареглазый, с торчащим ёжиком тёмно-русых волос, костистым лицом и острым, крючковатым носом, против невысокой, синеглазой, слегка курсносой и белокожей Эли.

– А? – Гришка нахмурился.

– Добрый вечер. Я люблю вашу дочь и прошу её руки, – твёрдо произнёс Дамир, а внутри весь трясся.

Зубы отбивали барабанную дробь, дыхания не хватало. Он будто марафон бежал и не видел финиша, в солнечном сплетении нещадно ломило, горло сдавливало, руки и ноги холодели. Он боялся, он до одури боялся, что Эля откажется. Она могла – ни слова отца, ни слова Дамира сумасбродной девчонке не указ. Она запросто откажется, пошлёт Файзулина в ад, а герберы засунет в задницу шайтану.

Она согласилась. История не знает сослагательного наклонения. Она согласилась.

Прямо под мат Гришки, что нагуляла-таки, принесла в подоле, шлюха. Согласилась, разглядывая колечко, даже не понимая, что сверкающие камешки по ободку – якутские бриллианты. Для покупки того злосчастного кольца Дамир залез в неприкосновенный запас собственных сбережений.

Эля долго собиралась, потом Дамир вернул её в зал. Сам выбрал подходящее случаю платье, длиной по колено, скрывающее грудь и соблазнительные изгибы девичьего тела.

Долго умывал холодной водой, чтобы сошли красные пятна, попросил заплести косу, хотя обычно Эля ходила с распущенными волосами. Лично стёр красный лак с ногтей, в итоге получилась эдакая девочка-гербера. Слишком яркая для простой ромашки, но и на орхидею не тянет. Пока не тянет.

Ровно в восемь вечера, когда воздух становился стеклянно-прозрачным в преддверии заката, Дамир остановил машину у дома из жёлтого кирпича, скрытого от людских глаз высоким забором, железными воротами и тенью фруктовых деревьев.