Греховная невинность

— Мэри О’Флаэрти рассказала мне о своем умершем ребенке, преподобный Силвейн. Она очень благодарна вам.

Лицо Адама мгновенно стало непроницаемым.

— А-а, — протянул он."

"Такое случается с ним в минуты глубокого волнения, догадалась Ева. Он уходит в себя, не желая выслушивать слова благодарности за доброту. Такая же сцена разыгралась после аукциона, когда она поблагодарила пастора за то, что тот купил имбирный пирог. Возможно, для него это нечто естественное, само собой разумеющееся.

— Трудно быть священником? — тихо спросила она.

Адам горько усмехнулся, вопрос застал его врасплох.

Он тяжело вздохнул, словно подыскивая подходящие слова.

Ева вдруг поймала себя на том, что ждет затаив дыхание, с бешено колотящимся сердцем. Ей страстно хотелось узнать хоть что-нибудь об этом человеке.

— Пожалуй, я не задумывался, трудно мне или легко. Это моя жизнь. — Они посмотрели друг на друга, обменявшись улыбками. Адам невольно повторил слова Евы.

— Порез больше не кровоточит. Сейчас будет немного щипать. — Отложив в сторону безнадежно погубленное фишю, Ева взяла склянку с мазью из зверобоя. Зачерпнув лекарство, она нанесла его на царапину.

Ее пальцы замерли, — кожа Адама оказалась удивительно теплой и нежной. «Я касаюсь его кожи», — мелькнуло у нее в голове.

Адам даже не поморщился.

— Леди Булман?

— М-м?

— Почему двое?

Ева замерла, будто пол под ней вдруг исчез, и она повисла в воздухе.

Почему двое мужчин, спросил Адам. Он хотел знать.

А Еве хотелось, чтобы он знал.

— Мне были нужны деньги, чтобы заботиться о семье. А играя на сцене, не наживешь богатства, преподобный Силвейн.

— Почему? — настойчиво, нетерпеливо повторил пастор. В его голосе слышалось волнение, едва ли не отчаяние.

Еву охватило смятение. Сдержанная, как и Адам, она не привыкла делиться своими чувствами и мыслями. Раскаяние и сожаление — непозволительная роскошь для женщины, которая всегда обдумывала каждый свой шаг, пытаясь выжить в этом жестоком мире. Как дикий зверек, остерегающийся людей, Ева не решалась довериться Адаму.

— Почему я выбрала этих двух мужчин или почему я не стала добродетельной швеей, горничной или цветочницей? — произнесла она чужим, дрожащим голосом.

— И то и другое, — отрывисто бросил Адам.

Она протяжно вздохнула.

— Шить я не умела, а на жалованье горничной или заработок цветочницы не прокормишь семью, нам пришлось бы голодать.

— А мужчины? — спросил пастор мягким, ласковым голосом, манящим, словно дорога, по которой хотелось идти хотя бы только для того, чтобы увидеть, куда она ведет.

В этот миг Ева вдруг поняла, что с Адамом можно чувствовать себя в безопасности. До известной степени, разумеется.

Она попыталась справиться с волнением.

— Ну, понимаете… Шеймус оказался в беде. Не по своей вине, конечно.