Грот в Ущелье Женщин

 – Пасту зубную, мыло и сигареты купить.

– Разрешаю.

Знал Полосухин, что завмаг вряд ли теперь откроет магазин. Она уже наверняка на причале. Обязательно пойдет на портопунктовской доре к рейсовому – вдруг товар какой из рыбкоопа пришел? Но возражать Гранскому капитан не стал. Пусть идет. Скорее всего, Надю хочет повидать. Пусть.

Вышли они с заставы вместе: Полосухин, Ногайцев, Яркин и Гранский. Вернулся же Гранский обратно, когда члены комиссии уже поужинали и поговорили с несколькими солдатами, принимавшими участие в поиске Полосухина и Силаева. Вернулся он подавленный.

Разговора с Надей, такого, о котором думал Гранский, не получилось. Он долго отчего-то не решался зайти в дом Мызниковых, уходил то к магазину, который и впрямь был закрыт, и снова возвращался; то совсем уже непонятно направлялся к клубу, хотя точно знал, что тот закрыт; то долго стоял на окраине становища и смотрел на сопки, словно никогда прежде их не видел и вот теперь залюбовался их хаотичной дикостью, – на самом деле его душила обида на Надю. Мысленно он вел диалог с девушкой, приводил убедительные аргументы, доказывал, что не женатого капитана нужно любить, а его – Гранского. Он уже основательно продрог, а все не мог пересилить ни обиду, ни робость, и, возможно, он так и не решился бы перешагнуть порога Надиного дома, ушел бы, так и не увидев ее, не поговорив с ней; но Надя сама вышла к нему. В домашнем халате. Только накинула на плечи пуховый платок

– Здравствуй, Павел. Дедушка смотрит в окно и удивляется: у дома кружится, а не заходит.

– Я к тебе.

– Догадалась. Не понимаю только: боязно, что укушу? – спросила она и рассмеялась.

– Зачем ты так? – упрекнул ее Гранский. – Ты же знаешь…"

"– Не нужно, Павел. Не нужно, – прервала его Надя. – Ты хороший парень. Хороший. Может быть, я и привыкла бы к тебе. Может быть. Не обижайся на меня. Хочешь, пойдем чаю попьем. Ты же озяб.

Те слова, которые Гранский старательно припасал для разговора с Надей, куда-то вмиг подевались. Мягкий голос, смущенная улыбка, улыбка человека, который знает, что делает больно другому, но ничего не в состоянии изменить, и такой же смущенно-виноватый взгляд голубых с поволокой глаз – эта милая искренность была такой естественной, нисколько не наигранной, что буквально обезоруживала.

Слова любви ей не нужны, слова упрека – тем более.

– Я пойду, – только и нашелся ответить Гранский.

Обмякшей походкой он, как подневольный, зашагал мимо заборов с густо утыканными тресковыми головами, не замечая ни заборов, ни безобразно оскалившихся рыбьих морд, – он ждал, что Надя окликнет его, оттого шел медленно, но остановиться и оглянуться не хотел.

На заставе с ним никто не заговорил.