Грот в Ущелье Женщин

Почему? Когда ветер бьет в бок, невольно, сопротивляясь его силе, человек отклоняется в сторону ветра. Читал об этом в книгах еще до армии, а здесь, на Севере, совершенно в этом убедился. Пощупал, как хохол из поговорки, руками.

Очередной заряд пронесся хлесткой пеленой, на какое-то время просветлело, и впереди удалось разглядеть что-то темное. Побежал, согнувшись в три погибели, чтобы парусность уменьшить. Ветер хотя и поутих изрядно, но все же – ветер. Когда подбежал, дел Савелий тормошил Мишу и все просил его: «Очнись, внучек! Очнись. Что это ты оплошал так?» А Надя стаскивала с ног капитана Полосухина валенки.

Он лежал без сознания. Ватные брюки его в нескольких местах были в пятнах крови.

– Что за кровь? – спросил подполковник Сыроваткин. – Не сможете сказать?

– Порезы. Ножевые порезы. В каждой ноге – порезы. На ПН когда привезли, тогда увидели. Надя их йодом смазала и перебинтовала. Тогда он пришел в себя. Спросил: «Где Силаев?» Ему сказали, что несут, а он в ответ зло прокричал, почему, дескать, его первым не привезли? Оттолкнул Надю, поднялся.

– Почему?!"

"– Стоит, покачиваясь.

Ноги в бинтах, желтых от нерпичьего жира. Кулаки начал сжимать, но тут застонал от боли. Но все же сжал их. Из глаз слезы бегут, на скулах желваки играют. Потом потребовал, чтобы помогли ему одеться. А я ему, куда, мол, спешить. Нет Силаева. Когда услышал это капитан, к двери кинулся. Только поперек дороги ему встала Надя. Не пущу, говорит. И не пустила. Сила у нее откуда только взялась. Покорился ей капитан Полосухин. Сел на скамейку. А она опустилась на колени перед ним и бинты потуже стала затягивать. Побурели они уже от крови.

– Отчего рядового Силаева в обогреватель не доставили, а сразу – в становище? Вдруг бы отошел, если раньше в тепло, да жиром натереть? А то… пока сюда везли.

– Просчета нет. Мы все сделали там. Савелий Елизарович совиком затишок сделал, а я нерпичьим жиром его натирал всего. И Надя, когда ноги и руки оттерла у капитана, мне помогала. Потом Надя совик держала, а мы с Савелием Елизаровичем поочередно воздух вдыхали. Долго бились. А дед все причитал: что ж это ты, мил человек, оплошал так? Эка, вздыхал, напасть.

– Он что? Заледенел, что ли?

– Я бы не сказал. Ноги и руки сгибались легко. Ступни, те побелели. Немного мы опоздали, – вздохнул Гранский. – Совсем немного.

– Как вы думаете, почему начальник заставы только пальцы ног и рук поморозил? – спросил подполковник Сыроваткин.

Ганский ответил не сразу. Переступил с ноги на ногу, расправил гимнастерку под ремнем и одернул ее. Встал по стойке смирно – по всему было видно, что никак не решится он сказать что-то важное и для комиссии, и для себя.