Бесконечность любви, бесконечность печали.

Угораздило же отыскать такого идиота! Тратит время, а то и деньги не на свою семью, а на чужих людей: квартиры им выби­вает, путевки в садики да в санатории. А своя семья столько лет ютится в малогабаритке! И дочь вся в папашу удалась - так и но­ровит по-своему сделать, мать ослушаться: то посуду не сразу по­моет, то в квартире плохо уберется, то хоть на пять минут да опо­здает с прогулки."

"Когда дочь достигла подросткового возраста, Балай стало раз­дражать в ней абсолютно все. А уж если находилась веская при­чина для гнева - допустим, принесла не десятку в дневнике или, резвясь с одноклассниками, порвала платье, то Кире было хоть домой не возвращайся! Людмила Семеновна совсем с тормозов срывалась, себя не контролировала.

Любое слово, произнесенное в оправдание, воспринимала как акт неповиновения, и это лишь усиливало и растягивало во времени процесс экзекуции. Помимо увесистых оплеух в ход мог пойти и ремень, и все, что попадет под руку. И все же особое удовольствие, почти наслаждение, мать по­лучала, когда хлестала дочь по лицу ладонями.

Правда, перед тем как приступить к рукоприкладству, Людмила Семеновна не забывала снять кольца, чтобы не осталось следов - доказательств жестокого обращения с ребенком.

Впрочем, никто в это не поверил бы: на людях и в общественных местах она явля­ла пример любящей, нежной мамочки, души не чаявшей в един­ственной дочке.

Так что жаловаться кому-то Кире не имело смысла, в том числе и отцу, по горло занятому общественными делами. В будние дни домой он возвращался поздно, в выходные убегал на разные профсоюзные мероприятия. Лишь однажды Кира попыталась найти у него защиту, о чем на следующий день горько пожалела: мать так ее отдубасила, что школу пришлось пропустить.

Била с особым остервенением, живого места не оставила, а вер­нувшийся к ночи отец даже в комнату к ней не заглянул: поверил словам матери, что дочь спит, приболела и какое-то время прове­дет в кровати. Проплакав ночь в подушку, к утру Кира дала себе слово больше никогда ни о чем его не просить. Словно вычеркнула из жизни.

Меж тем профсоюзы утратили былую значимость, и Терентьев в одночасье оказался никому не нужным - ни родному заводу, ни рабочему люду, права которого так усердно отстаивал, ни семье.

Ухватился за полученную когда-то специальность, устроился про­рабом на стройку. Лишь теперь, когда карьерный рост супруги совпал с потерей им статуса профсоюзного лидера, он стал пони­мать дочь. Даже попытался вернуть ее расположение, но поздно: в ответ - полное равнодушие. Вот тогда-то он и запил.

Зато Кира, поступив в университет, вздохнула с облегчени­ем. Мать ее больше не донимала, полностью переключившись на отца, а тут еще затеяла строительство дома, о котором давно мечтала.