Я прошел две войны!

Испугался сильно, столько ребят побило, вот и дал слабину.

Вдруг вмешался политрук Раскин и тихо посоветовал мне:

– Может, и правда оставим? Винтовку держать может, пусть искупает вину. Воевать будешь?

– Буду, ей-богу… до конца жизни молиться за вас буду.

Самострел получил винтовку и вернулся в свой взвод. Но от судьбы, видно, не уйдешь – жизнь его оказалась короткой. На следующий день он угодил под разрыв мины и был убит.

В тот же день погиб наш командир полка Усольцев Павел Петрович. Незадолго перед этим ему исполнилось пятьдесят лет. Снаряд накрыл его вместе с адъютантом. Мы едва успели его похоронить, и тут же на остатки полка обрушились немецкие танки, которые пустили на нас после взятия станции Крюково.

Нас крепко выручили штурмовики ИЛ-2. Они дважды на небольшой высоте бомбили и обстреливали наступающие немецкие части. Не зря фрицы дали им прозвище «мясорубки». Девятка штурмовиков сбрасывала бомбы с небольшой высоты, затем выпустила ракеты и на третьем заходе обстреляла немцев из пушек и пулеметов.

Второй раз штурмовиков было только шесть, но для нас это была существенная подмога. Они дважды буквально накрывали наступавшие машины сплошными разрывами бомб и ракет. Пушечные и пулеметные трассы догоняли убегавших или залегших в снег немецких солдат.

Батальону дали для усиления батарею легких горных пушек. У нас были такие в Буйнакском училище. Короткоствольные, с причудливо изогнутым щитом и деревянными колесами, они не слишком подходили для борьбы с танками, разве что с легкими Т-2 или чешскими Т-38.

Но мы были рады любой помощи. В нашем третьем батальоне осталось полторы сотни активных штыков, а нас продолжали долбить из орудий и минометов. Мы ходили чумазые от копоти, многие были контужены. Политрук Раскин сообщил мне:

– Позади нас заградотряд находится. Стреляют тех, кто без приказа отступает.

Так ли это было на самом деле, не знаю. Я ни разу не видел, чтобы расстреливали отступавших бойцов. Да и некуда нам было отступать – за спиной была Москва.

Мне запомнился бой четвертого декабря. Я чувствовал какое-то отрешение, словно жизнь заканчивается. Летели мины, убивая и калеча людей. Немцы долго топтались, а потом пошли в атаку следом за двумя танками.

Я стрелял по ним из самозарядки, так как патроны к автомату кончились. Рядом со мной упал на дно траншеи красноармеец, смертельно раненный в голову. Я ловил в прорезь прицела темные фигуры и нажимал на спуск. Иногда попадал. Затем откладывал винтовку и обходил свою роту, в которой людей оставалось все меньше и меньше.

Комбат Чередник ко мне больше не цеплялся. Молча проходил мимо. Иногда спрашивал:

– Сколько человек осталось в роте?

– Час назад было сорок семь."

"Он кивал головой и шел дальше.