Картина без Иосифа

Раз это твой вопрос, ты и бросай.

Он бросил. Подняв глаза, увидел, что открылся только один камень — с черной «Н». Как и камень с кольцами у Полли, он лежал дальше всех.

Она взглянула на него. Он заметил, что ее рука стала теребить край юбки. Она наклонилась, чтобы собрать камни в одну кучку.

— Боюсь, по одному камню ты ничего не прочтешь. Придется еще раз бросить.

Он схватил ее за руку:

— Ты говоришь неправду. Что означает этот камень?

— Ничего. По одному камню ничего нельзя прочесть.

— Не обманывай

— Правда.

— Он говорит НЕТ, верно? Впрочем, незачем было спрашивать. И так ясно. — Он отпустил ее руку.

Она принялась собирать камни и складывать их в мешочек. Наконец, остался только один, черный.

— Что означает этот камень? — снова спросил он.

— Горе. — Ее голос звучал приглушенно. — Разлука. Сиротство.

— Так… Ну… Да… — Он поднял голову и посмотрел на крышу, прикидывая, сколько плиток шифера понадобится, чтобы убрать солнечный свет, лившийся на пол.

Одна? Двадцать? Будет ли это когда-нибудь сделано? Если кто-нибудь залезет на крышу, чтобы залатать прореху, не рухнет ли вся постройка?

— Прости, — сказала Полли. — Это было глупо с моей стороны. Я вообще тупая. Плохо соображаю.

— Ты не виновата. Она умирает. И мы это знаем.

— Но мне хотелось, чтобы сегодняшний день стал для тебя особенным. Чтобы ты хоть на несколько часов забыл обо всем. И зачем только я взяла эти камни. Я не предполагала, что ты спросишь… Но ты не мог не спросить… Как глупо! Как глупо!

— Перестань.

— Я сделала только хуже.

— Хуже не бывает.

— Бывает. И это из-за меня.

— Нет.

— О, Колин…

Он посмотрел на нее и с удивлением обнаружил, что его боль отразилась на ее лице. Его глаза стали ее глазами, его слезы ее слезами, его горестные морщины, выдававшие его горе, прорезали ее гладкую кожу.

Он подумал «нет, я не должен», когда протянул руки и взял в ладони ее лицо. Он подумал «нет, я не буду», когда стал целовать ее.

Он думал «Энни, Энни», когда увлек ее на пол, когда она склонилась над ним, когда его рот искал ее груди, которые она высвободила для него — для него, — даже когда его руки поднимали кверху ее юбку, стягивали ее трусы, стаскивали его собственные трусы, звали ее к нему, побуждали сесть на него. Он нуждался в ней, желал ее, жаркую, мягкую, какое она чудо, совсем не робкая, как он думал, а открывшаяся ему, любящая.