Херсон Византийский

Толкнул сильнее, а потом начал трясти. Я скорее догадался, чем увидел, что авар открыл глаза. Зажав левой рукой его нос и рот, мягкий, теплый и обслюнявленный, со всей силы всадил кинжал в шею. Лезвие вошло слишком легко, я чуть не упал вперед. Авар задергался, схватился одной рукой за мою правую. Я испугался, что он высвободит рот и закричит, поэтому сильнее сжал левую руку, собрав его губы и нос в комок, и налег грудью на плечо авара. Правая моя рука пошла вперед и вниз, распанахивая горло, теплая и липкая жидкость залила ее. Запах крови, резкий, дурманящий, ударил по ноздрям с такой силой, что у меня выступили слезы.

Но протереть глаза не мог, боялся отпустить жертву, хотя авар уже не дергался. Моя кровь стучала у меня в висках так громко, что я больше ничего не слышал. Губы и нос в моей руке ослабли, между ними потекла кровь. Я выдернул кинжал, тыльной стороной правой руки вытер глаза, осмотрелся. Мой авар лежал с почти отрезанной головой. Рядом Гунимунд вытирал нож о тело другого. Скилур, Палак и Хисарн стояли молча, ждали нас. Я вытер кинжал и руки о тело убитого. Руки все равно липли, что сильно раздражало.

Поскольку я все еще был одурманен запахом крови, попросил:

— Посмотрите, не осталось ли у них вина? Что-то у меня в горле пересохло.

— Вот, есть немного, — обнаружил Палак бурдюк, заполненный на треть.

Мы сели на склоне и пустили бурдюк по кругу, пока не добили. Алкоголь перебил запах крови и размыл жуткие впечатления. Мы собрали оружие и сумки убитых. На шхуне посмотрим, что там внутри.

— Отбираем только овец, их легче грузить, — приказал я. — Бычка можно взять одного, зарежем на берегу.

Выбрать только овец в темноте не очень получалось, поэтому отбили примерно треть стада и погнали к бухточке.

Обратный путь занял почти столько же времени, сколько вся предыдущая часть операции вместе с ожиданием, потому что скотина не хотела идти куда-то ночью. Особенно резвыми показали себя козы и овцы, которые нам нужны были в первую очередь. На счет коз я все-таки сомневался, думал, как человек двадцать первого века, но потом вспомнил, что в шестом их едят за милую душу. Когда добрались до пляжа, небо уже посерело.

Первым делом я вымыл руки и кинжал. Сразу стало легче. Выражение «умыть руки» для меня приобрело свой смысл.

Поручив команде заниматься перевозкой на шхуну овец и коз, я поднялся по оврагу наверх, где остался на посту Гунимунд.

Он сидел на земле лицом к стоянке пастухов, прислонившись спиной к большому камню в начале спуска. На лице полная отрешенность. Я примостился рядом. Долго молчали.

— Впервые резал спящего, — вдруг признался я.

— Я тоже, — тихо молвил Гунимунд.

— У тебя лучше получалось, — похвалил я.

Он ничего не сказал, только сплюнул.

29

Овец и коз раскупили в Солуни за полдня.