Херувим

Она знала, что рожать больно, и все равно ждала этого события как праздника. Восемь месяцев беременности, таинственный, уютный кусок жизни, когда особенно крепок и сладок сон, совсем другой вкус у еды, у воздуха, и все запахи вокруг становятся гуще, а краски ярче, эти восемь месяцев счастливого ожидания никак не могли закончиться такой чудовищной болью. Она уже не слышала грохота ливня и воя ветра, боль захватила ее целиком, и ничего другого не осталось.

– Что теперь? – донесся до нее испуганный голос Володи, когда отпустила очередная схватка.

– Ничего. Теперь только ждать, – ответила ему Пантелеевна, – или вот, возьми пока, посмотри там, какие есть чистые тряпки.

Она говорила, там халат, бельишко. Наталья! Ты давай не кричи так, воздух у ребенка отнимаешь. Дыши, как собака на жаре, неглубоко и часто. Отдыхай, когда схватка отпускает. Расслабляйся.

– Володя… там сумка клеенчатая синяя, в ней одеяльце, пеленки, чепчик… – невнятно простонала Наташа.

– Чепчик! – рявкнула Пантелеевна. – Ты лучше подумай, чем пуповину перевязывать…

Но Наташа уже ни о чем не могла думать. Было так больно, что сыпались искры из глаз.

Неизвестно, сколько прошло времени. Ливень кончился, выглянуло солнце. Так и не проехала мимо ни одна машина. Наташа то слышала Пантелеевну и Володю, то не слышала, оглушенная очередным приливом боли. Когда она ясно поняла, что сейчас совсем умрет, ей прямо в мозг врезался очередной приказ фельдшерицы. Сначала нельзя было тужиться. Потом, наоборот, надо изо всех сил.

Боль стихла. До нее доносился слабый, жалобный монотонный писк."

"– Мальчик! – прокричала над ней Пантелеевна. – Синенький, маленький, недоношенный, два с половиной кило, не больше.

Но ничего, потом доберет свой вес. На вот, посмотри.

Это было крошечное чернильно-синее существо, покрытое белесой смазкой, беззащитное, трогательное и самое восхитительное на свете. Наташа мгновенно забыла о пережитой боли и слушала слабенький писк, как волшебную музыку, не могла оторвать глаз от сморщенного личика.

Пантелеевна взяла у нее ребенка, отдала Володе, а сама принялась возиться с Наташей. Светило солнце, уже вечернее, мягкое. Отчаянно щебетали птицы. Наташа не чувствовала ничего, кроме блаженной счастливой слабости.

Ей хотелось поскорее еще раз взять на руки своего мальчика, разглядеть личико, погладить темные слипшиеся волосики, приложить к груди и покормить.

– Твою ма-ать! – взревела Пантелеевна.

Наташа не сразу поняла, что произошло. Ей показалось, фельдшерица сделала что-то не то. Тело опять наполнилось кошмарной болью, и опять пришлось тужиться.

– Мама! – закричала Наташа из последних сил.

Боль кончилась так же внезапно, как началась. Но вместо живого писка повисла тишина. Казалось, даже птицы замолчали.