Хочу тебя себе

Хелен необходимо окрепнуть. Она мне нужна, несмотря на все мои взбрыки. Сорвался, не скрою. Понёс херню. Потому что эта девочка взорвала мне мозг, сделала слабым и запутала до изнеможения. Она умеет. Сам не знаю, отчего именно на ней так постыдно зациклился. Снова натворил всякой дичи. Даже где-то как-то стыдно, но это в моём стиле. Уверен, Антон её предупредил, что нормальные отношения с женщиной — не моя стихия.

Стою у старой, давно не крашеной двери и не могу даже сесть, переживаю. Я хоть и психанул, но никуда уезжать не собираюсь. Дурная девка, отравленная, пропитанная смертоносным ядом.

Но моя. Довела до безумия и снова заставляет подпирать стенку в ожидании. Здесь всё прекрасно слышно. Её соседки по койкам обсуждают докторов, а она — я в этом просто уверен — молит только об одном: поскорее оказаться где-нибудь в другом месте. Никто не любит анализы, уколы, капельницы, разговоры о болезнях и гнетущую атмосферу больниц. К тому же она молода и прекрасна, а таким тяжело вдвойне. И я остаюсь здесь, неподалёку. Не могу уехать и оставить Хелен в покое, хоть и проклял её, обзывая по-всякому. "

"Когда в «Надежде» я понял, что меня обманули, разлучив нас с Леной, когда допёр, что Попов попросту украл её, забрав себе, через всё моё нутро прошёл ураган. Я буквально завыл от отчаяния. Вначале винил себя, что так глупо повёлся, а потом бесился от беспомощности и невыносимой боли. Следом забился в дебильном бешенстве, осознал, что сам ничего изменить не смогу и вызвал Антона. Стали рыть, искать варианты. Никак не могли понять, почему на этот раз Попов не попытался убить меня. Как будто выбрал другое наказание. И старый пердун угадал, попал, мать твою, в самую точку.

Спустя сутки мне на ящик посыпались видео и фотографии. Я пытался включить мозг и мыслить рационально. Но получалось плохо. Старая гнида знал, куда бить. Я перестал спать. И чем больше приходило фотографий, тем сильнее бурлила во мне ярость.

Чужие руки на её теле. Губы на её губах. Её бархатная кожа, покрытая его поцелуями. И нигде она не сопротивлялась, не била его, не дёргалась. Так некстати вспомнились те минуты, когда Лена сама была с ним, по доброй воле. Сидела на коленях, позволяла гладить ноги.

Её не тошнило в его объятиях, она смеялась и цвела, обнимая его в клубах, барах, кафе и ресторанах. Всё запуталось в невыносимый клубок ревности, и если раньше, с другими, было наплевать, то на этот раз, с ней, почему-то свербило.

Злился не только на Попова, я с ума сходил от ревности и хотел стащить её с кровати и встряхнуть, как котёнка, чтобы толкнула, заорала, плюнула в лицо, чтобы послала этого старого козла на хрен. Но она лежала и лишь иногда двигала руками и ногами, медленно меняя позу.