Князь

 – Там чего-то этак, будто… вздыбилось.

– Понятно… – Андрей затушил фитили, чтобы не попасть на огонь порохом, перезарядил ружья, подождал, пока Пахом высечет новый огонь. Прицелился, сделав на втором ружье нужную поправку.

Обе пули ушли мимо, причем изрядно. Зато в этот раз он успел заметить, в какую сторону промахнулся, перезарядил.

Д-дада-х!!! Чурбак улетел в снег, и холопы радостно взревели, словно команда земляков загнала шайбу в ворота. Двое сбегали, вернули мишень на место. Зверев опять прицелился…

– Есть!

Зрители ринулись к чурбаку, а Зверев потер плечо, совершенно потерявшее чувствительность, и принялся перезаряжать ружья.

– Никак, не слышишь меня совсем?

Андрей вздрогнул, поднял голову. Прямо перед ним гарцевал на любимом гнедом мерине боярин Василий Ярославович:

– Кричали тебе со стены, кричали. Ровно оглох совсем.

– Прости, отец. Эти ружья так грохочут, что вправду глохнешь на время.

– Помыслил я, не так интересно по дереву из пищали палить. Ты по настоящему доспеху попробуй. Пахом, повесь.

Боярин снял с луки седла и протянул Белому кирасу с широким крестом на груди. Ту самую, с убитого в замке рыцаря.

Дядька кивнул, побежал к горе, повесил кирасу на чурбак, вернулся назад.

– Ну, покажи, сынок, чего у тебя получается?

Зверев кивнул, выдернул из замков старые, прогоревшие фитили, вставил новые. Мигнул Белому. Тот высек искру, поджег. Новик тщательно прицелился, плавно спустил курок. Ружье грохнуло, ударило его в плечо, дым опять закрыл всякий обзор, медленно поднимаясь кверху. Однако, судя по крикам, в цель он все-таки попал.

– Глянем… – Василий Ярославович поскакал вперед. Когда Андрей добежал до мишени, боярин был уже там, довольно поглаживая усы.

 – Ну, и что проку с твоей пищали?

Место попадания было видно отлично – кираса в этом месте прогнулась сантиметра на три. Однако пробить ее пуле не удалось."

"– Белый, ставь…

Боярин пришпорил коня, умчался метров на триста, выхватил лук и, когда холопы разошлись, одну за другой выпустил три стрелы. Со звонким металлическим позвякиванием они одна за другой, проткнув тонкое железо кирасы, вошли глубоко в дерево.

Андрей прикусил губу, поднял второе ружье, поставил на сошку, прицелился, выстрелил. Чурбак кувыркнулся в снег. Все устремились к горе.

И опять на кирасе, доставшейся от убитого крестоносца, осталась только вмятина, пусть и достаточно глубокая.

– Вот видишь, сынок, – усмехнулся с седла Василий Ярославович. – Пустое баловство оно, пищали эти. То ли дело лук! Им ты любую броню пробьешь. И бьет он куда как дальше, и промахов меньше получается. Бросай ты это дело, не трать время понапрасну.

– Не гневайся, что перечу, боярин, – кашлянул Пахом, – дозволь слово молвить.

– Ну, говори, Белый.

– Стреляешь ты ладно, батюшка наш, спору нет.