Князь

Зимми

От Москвы до Тулы путь не близкий. Пять долгих дней по накатанному зимнику от деревни до деревни, от постоялого двора к постоялому двору. И если раньше во время пути Андрей мог поболтать хотя бы с Пахомом — своего воспитателя князь привык воспринимать почти что ровней, — то теперь он оказался среди холопов, ровно тигр в кошачьей стае. Слуги есть — но собеседников не найти.

За пять дней Зверев успел передумать всякого. И об отце, которого еще предстоит найти, и о тайном приказе государя. И о Полине, и о Вареньке.

Андрей знал, что любит свою жену. Да чего там знал — просто любил! Уже два письма успел ей отписать — из усадьбы от матушки и из Москвы, чтобы боярин Кошкин с государевой почтой на перекладных отправил.

Любил свою Полюшку и в мыслях не собирался ей изменять. Но стоило ему оказаться наедине с Варей, и ее голос, ее взгляд, волосы, самое ее дыхание насылало на Андрея какое-то наваждение, раз за разом оканчивающееся одним и тем же.

Вот и перед отъездом выяснилось, что комната для приказчицы так до сих пор не назначена — с чем Варя и пришла к князю поздним вечером накануне отъезда.

Теперь, скача меж белых, как фата невесты, заснеженных полей и сверкающих хрустальной чистотой заиндевевших лесов, Зверев мучился совестью. Оттого, что поступил неправильно. Оттого, что изменил жене. Оттого, что воспользовался беззащитностью Вари. Оттого, что у него растет сын, а он даже не может сказать мальчишке, чей тот на самом деле отпрыск. И мысли эти тягостные довели князя Сакульского до такой тоски, что в Туле, сразу по приезду, он исповедался в пятишатровом Архангельском соборе, рубленном из благородного векового дуба.

— Грех на тебе, сын мой, — без особой укоризны, даже как-то скучающе ответил ему упитанный батюшка в выцветшей фелони.

 — Прелюбодеяние есть сие, а не наваждение и не любовь, потакание плотским устремлениям своим, ублажение чресел. За сие епитимию на тебя налагаю…

— Какая епитимия, уважаемый? — не дослушал священника Андрей. — Не могу я сейчас, некогда. В Крым скачу, пленников выкупать по государеву приказу.

— А-а! — встрепенулся святой отец. — Сие есть дело благородное, важное, душеспасительное. Коли десятерых невольников христианских на свободу выкупишь, за то тебе любой грех простится.

Поезжай, сын мой, благословляю!

И осененный крестом князь вышел на свежий воздух. Он впервые за все время понял, насколько это хорошо и удобно — быть христианином. Откупился, дело полезное людям или церкви сделал — и все грехи списаны. У язычников такие фокусы не прокатывали. Язычник, коли уж ошибся, оступился, предал — ответственность за ошибку нес до конца и даже после смерти оправдывался за нее перед предками. Позор ни кровью, ни славой не смывался.