Князь

На третий день на берегу стала собираться толпа, явственно указывая на скорое появление почитаемого инока, но на борт он поднялся только поздно вечером.

— Отваливай! — облегченно махнул рукой князь.

— Подожди, дитя мое, — коснулся его плеча Филипп и, ничего не объясняя, ушел на нос, опустился на свое место у борта, где спал и дневал нею дорогу на простой травяной циновке.

Андрей послушался. Пассажир успел произвести на него достаточное впечатление, чтобы не перечить его советам. И оказался прав. Вскоре после рассвета по слегам простучали копыта, послышались шаги спешившихся гостей.

— Прости, княже, что задержался, — перемахнул борт одетый в сверкающую золотом ферязь Михайло Воротынский. — Сбирался долго. Но рухляди больно много выходит. Посему жена и дети посуху обозом поедут, я же с тобой решил. Пару холопов взял, прочая челядь пусть с добром возится.

Зверев подошел к нему, крепко обнял и приказал:

— Руби к чертям канаты, бездельники, поднимай паруса! С Богом!

Сберегая время, Андрей приказал править не в Москву, а сразу повернуть с Оки на Клязьму. По ней ушкуй поднялся до Шерны и осторожно, ежеминутно опасаясь цапануть килем близкое дно, прокрался по узкой донельзя речке Серой последние версты прямо до Александровской слободы.

Разумеется, его появление не прошло незамеченным — уж очень редкими гостями были морские ушкуи на мелких русских реках. Хотя осадка в два локтя и кажется достаточной даже для проток, которые можно перейти по пояс — но нередко случающиеся на излучинах отмели, топляки в лесах, узкие петли на заболоченных участках русла делают такое плавание предприятием весьма рискованным.

Зато князь Сакульский сэкономил несколько дней пути от Нерли или Владимира и несколько часов в самой слободе — к тому времени, когда путники дошли до царской резиденции, их уже ждали.

Государь принял всех троих в той же скромной келье, из которой отправлял Андрея в дорогу. Скользнув по князьям взглядом, царь склонился перед Филиппом, с трепетом поцеловал ему руку:

— Я ждал тебя, отче.

— И я ждал встречи с тобой, сын мой! — неожиданно сильным, суровым голосом ответил старец. — Дурные вести о деяниях твоих доходят до обители нашей! Известно мне, решил нарушить ты обычаи древние, Господом самим установленные на земле нашей.

Что забираешь добро у людей невинных и сгоняешь их с отчин родительских, что гнев обрушиваешь на рода, которые издревле опорой стола великокняжеского были, что кровь проливаешь тех, кто тебе происхождением равен.

— Истинно так, отче, — согласно кивнул Иоанн. — Взял я грех на душу свою, дабы сохранить силу державы моей. Караю виноватых в замыслах греховных, спасаю чистых душой своей.