Князь

Женщина выглядела обычной старшеклассницей и была удивительно похода на Таню Савельеву из параллельного класса. Такие же рыжие кудряшки, множество ярких веснушек, придающих лицу радостное выражение, губки бантиком. Цвет глаз Андрей не разглядел, но Шаховская все равно показалась ему… Ну, может, не очень красивой — однако появилось желание посмотреть на нее ближе.

— Нет, никого не видел, — покачал головой Зверев. — Просто один я в семье Лисьиных. Пока один. Сестры никогда не было. Вот и не видел, чтобы так, на качелях во дворе развлекались…

— Да? В общем, наверное.

А у нас в Москве чуть не в каждом дворе качели, али шаги гигантские, али карусель. Митрополит все обличает за бесовское сие удовольствие, что не в молитвах дети наши сидят, а в праздности. Да токмо как же детей не побаловать? Опять же мужьям дел немало в жизни предстоит. И в поле биться, и за имением доглядывать, и о делах государства думать. А им что? Замуж, к мужу за пазуху пересядут — только и делов, что детей рожать, на ключника покрикивать да красу свою на пирах показывать. Вот и все занятие. Так чего им головки красивые учением бесполезным забивать? Пусть веселятся.

— Пусть веселятся, — согласился Андрей.

Людмила, почувствовав его взгляд, подняла голову, помахала рукой и рассмеялась. С улыбкой она показалась очень даже симпатичной.

В дверь постучали, вошел холоп:

— Княгиня спросить велела, не накрывать ли стол к обеду? Гость с нами останется?

— Останется, — кивнул хозяин. — На обед ведь и приглашал. Так, боярин Андрей? Вели накрывать. А мы пока еще по одной выпьем. Да?

— За дом этот веселый. Чтобы всегда в нем смех детский звенел.

— Эк тебя проняло, боярин, — поразился хозяин. — Хотя, тяжко, вестимо, за жизнь свою на качелях не покачаться. С дворней же веселиться не станешь. Да, плохо, когда сестры нет.

Дверь опять приоткрылась, в комнату вошла невысокая женщина лет двадцати пяти, в темно-бордовом кашемировом платье и шелковом волоснике, приколотом золотыми, с крупными рубинами, заколками. На груди женщины висели ожерелья: несколько нитей с самоцветами, жемчугом, золотая цепочка, — руки украшали крупные перстни. Она улыбнулась — Зверев судорожно сглотнул и попятился, больно стукнувшись затылком о стену.

Дело в том, что глаза женщины были совершенно черные. То есть не просто глаза черные — а даже белки! Совершенно черные провалы под веками! И зубы во рту — тоже черные, как совесть налогового инспектора.[46]

— К тебе я пришла, батюшка, — поклонилась женщина. — Хочу к столу позвать, отведать, чем Бог послал. И гостя твоего позвать.

— Спасибо, любая моя, — склонил в ответ голову Воротынский. — Это, боярин, Аглая, супруга моя.

— О… — Андрей закашлялся.