Князь

— Здрав будь, мудрый волхв, переживший века. Долгие тебе лета, Лютобор, свиной окорок, щуку вареную с шафраном и баклажку хмельного меда. Сам, извини, не буду. Вчера пировали, так я ничего хмельного видеть не могу.

— Весел ты, смотрю, отрок, — поднял глаза на ученика колдун, который помешивал какое-то варево в стоящей на углях, маленькой глиняной плошке.

— Боярин я отныне, Лютобор. Мелочь, но приятно. А ты чего делаешь?

— Да вот, любовное зелье для одной молодухи творю.

— Зачем? Ты ведь сам меня учил, как нужно девиц и молодцов привораживать. Берешь любой напиток или еду, наговариваешь: «Лягу я, добрый молодец, помолясь, встану я, благословясь, умоюсь росою, утрусь престольною пеленою, пойду я из дверей в двери, из ворот в ворота, выйду в чисто поле, во зеленое поморье.

Стану я на сырую землю, погляжу я на восточную сторонушку. Воссияло красное солнышко, припекает мхи-болота, черные грязи, сушит травы высокие, сушит ямы глубокие, сушит обрывы крутые, сушит земли ровные. Так бы припекала, присыхала девица ко мне, добру молодцу, — очи в очи, сердце в сердце, мысли в мысли. Спать бы без меня не засыпала, гулять бы без меня не загуляла, и лишь обо мне одном кручинилась, меня помнила, обо мне думу думала». Потом наговоренной пищей жертву угощаешь — и готово. Или на дым присух послать можно. Тебе-то зачем варить?

— Еду-питье из чужих рук не всякий возьмет, на дым заговор не самый надежный. Чем ближе ты к жертве своей подбираешься, тем надежнее порча выйдет. Мне добра девица от любого своего несколько волос и ногтей принесла. Считай, плоть его добыла. Я сейчас зелье сварю, а она потом на след ему выльет. Вот это надежно будет, никуда не денется.

— При чем тут порча? Ты же говорил, любовное зелье варишь!

— А ты думаешь, приворотом волю чужую ломать — это не порча?

— Если это порча, зачем же ты ее творишь, волхв?

— Просят — вот и творю, — невозмутимо ответил старик.

 — Всем мил не будешь. Посему тем, кто приходит, и помогаю. Отчего не одарить радостью хорошего человека, доброго гостя?

Чародей снял плошку с углей, поставил на пол рядом с очагом, со стоном распрямился:

— Ох, года мои тяжкие! Спина как затекает. Стало быть, молвишь, боярином стал? Что же, рад за тебя, чадо, рад. Честь это. Как же случилось?

— Великий князь приказал в переписные листы имя мое внести, — не удержался Андрей от хвастовства.

 — Князья Воротынский и Глинский храбрость мою ему сильно хвалили.

— А-а, Глинский, — покивал чародей. — Слышал, слышал. Убьют его скоро. И великого князя тоже убьют.

— Как убьют? — замер Зверев. — Кто? Когда? Почему?

Вопрос был, конечно, глупый. Понятно кто. Те же, кто и в прошлый раз переворот замышлял: бояре Шуйские и сторонники Новгорода вкупе с друзьями князя Старицкого. Может, и сам Владимир Андреевич.