Князь

Купец позволил на несколько часов причалить к его пирсу — в просторные пустые трюмы холопы загрузили сани, на палубу завели лошадей, занявших почти все свободное место, Лучемир пошевелил кормовое весло, проверяя, насколько свободно оно ходит, и махнул рукой:

— Отчаливай! Носовой парус тяни! На полный вытягивай, на полный.

Течение только-только оторвало ушкуй от берега, как порыв ветра начал разворачивать судно. Старик, гордо вскинув голову, дождался, пока бушприт укажет на противоположный берег, и приказал поднять главный парус. Вверх по мачте взобрался широкий прямоугольник, выгнул белоснежную, с алым крестом грудь и решительно потянул корабль в сторону озера.

— Деда, прямо пошли, — облизнувшись, сообщил Риус.

— Сам знаю, — ответил кормчий и повел веслом, удерживаясь на стремнине.

Через два часа ушкуй выбрался на просторы Ильменя и двинулся более резво. На взгляд Андрея — широким шагом, километров десять в час. Волн почти не было, а потому и лошади стояли смирно, и пассажиров не укачивало. Неведомо, каким таким чувством руководствовался Лучемир, но до сумерек он смог вывести судно точно к устью Ловати и пошел вверх по течению.

Рыжеволосый ученик тут же занял место рядом с кормчим, предупреждая о препятствиях, но помощь его почти не потребовалась: начиналось половодье, и ширина реки с пары сотен саженей увеличилась почти до двух верст. Течение тоже ослабло, и ветер легко толкал путников все вверх и вверх к родной усадьбе.

Ночь они все же простояли на якоре, но рано утром — Андрей еще и не проснулся, — опять тронулись в дорогу. Шли весь день, ночь, и снова день — Лучемир боялся потерять попутный ветер, — и поздним вечером ушкуй навалился бортом на один из глубоко осевших в реку причалов Великих Лук.

Холопы принялись разгружать корабль, а боярин подошел к князю Сакульскому:

— Ну, сынок, вот и настало твое время. Теперь ты сам.

Василий Ярославович перекрестил сына, порывисто обнял, снова перекрестил:

— Все, мой князь. После Покрова жду вестей. Все…

Он решительно сбежал по трапу и пошел к городу, больше уже не оглядываясь. Андрей ощутил в горле щекочущий комок. Ему стало так тоскливо, словно он расставался с родным отцом. На ляхов в копейный удар ходил — и то такого отчаяния не чувствовал.

— Отчаливай, — приказал Зверев, едва последние сани поднялись из трюма.

— Ночь уже, княже, — осторожно напомнил Левший. — Наскочить в темноте на кого можно. Али на сваю. Город все же. За причал не плочено.

— Отец разберется. Отчаливай. На якоре переночуем.

— Снимай концы, подтягивай. Риус, Васька, под ноги глядите, под борт не провалитесь. Отчалили, княже. Теперича что?

— Спускайтесь на полверсты и бросайте якорь. Завтра трогаемся к Ладоге.

Андрей пошел в каюту, к мирно спящей жене.