Князь

— Коли ты не против, княже, — уклончиво ответил новгородец, — я бы задержался тут ден на пять, по берегам побродил, к заливам и бухтам присмотрелся.

— На что смотреть, коли дела затевать не намерен? — Андрей показал купцу открытую ладонь: — Так что, купец, по рукам?

— Приглядеться надобно, расходы и прибыток возможный посчитать, место удобное выбрать…

— Это мелочи, Евграф, мелочи. А главное в том, что я тебе доски, в размер пиленные, за половину цены новгородской отдавать стану. Ты же здесь мастерскую снарядишь, дабы из леса моего корабли добротные шить. И свою половину работы я, как видишь, исполнил.

Пилятся доски, пилятся. Рук умелых ждут… Так согласен ты — либо другого корабельщика мне искать нужно? До первого льда всего месяца два осталось. Я до того времени напарника желаю найти.

— Считай, нашел, Андрей Васильевич, не беспокойся. Э-э-э… — И купец ударил по подставленной ладони: — Уговорено. По рукам!

— Вот и славно! Айда теперича к моему дому. В баньке с дороги попаримся, вина испанского выпьем, попируем честь по чести, а уж с утра делом и займемся.

— Как скажешь, Андрей Васильевич, — кивнул купец.

 — Можно и в баньку.

Зверев бросил взгляд иа причал, в очередной раз удивляясь царящему на нем спокойствию — ровно не заметил никто, что князь вернулся, что встретить его надобно, хозяйку упредить, угощение навстречу вынести. Так ведь нет ничего, даже холопов, успевших обзавестись друзьями и подругами, — и тех почему-то на берегу не ждут. Князь качнул головой и пошел по тропе, указывая новому сотоварищу короткую дорогу в селение."

"Запорожское тоже пугало тишиной и покоем. Нет, оно не выглядело мертвым или брошенным: вдалеке на поле паслось стадо коров, над многими трубами курились дымки — бабы стряпали обеды семьям, запаривали объедки и брюкву с репой скотине.

Тявкали псы, кудахтали куры — но вот людей ни на дороге, ни на улице отчего-то навстречу не попадалось. Если и показывалась где человеческая фигура — так на изрядном удалении, в поле или на огороде у выселок. У колодца возле дома старосты скучало еще влажное, но пока никому не нужное ведро, во дворе у Фрола валялись поленья у размочаленного чурбака, мокло в тазу с золой белье — однако и староста, и Лукерья пребывали в таинственном отсутствии. Князь рассеянно перекрестился — происходящее нравилось ему все меньше и меньше. Простой вещи сделать невозможно — повелеть стол пиршественный не в доме, а на ушкуе накрыть. В доме ведь ребенок, а дитятю до года, как утверждал Лютобор, сглазить кто угодно и без всякого умысла способен, настолько он слаб. А потому в первый год жизни младенца вообще никому, окромя отца с матерью, видеть нельзя. Разве деду с бабкой показать допустимо — но и то, если в общем доме семья обитает.