Князь

 — Если так же, как Полину, выдавали да сразу первенца родила… Скажем, в шестнадцать… То сейчас ей шестнадцать плюс его девятнадцать — тридцать пять. А через тридцать будет шестьдесят пять. Не так уж и много. До уничтожения Руси доживет. Дольше — нет. Поляки сюда придут, османы, а престарелые рабы не нужны никому. Зарежут, чтобы не мешалась, и все…»

В трапезной отец продолжал рассказывать о своих планах, не забывая подливать в кубок вина себе и сыну, подкладывать ему на и без того полную тарелку куски тушеной убоины, щуки на пару, вареных раков. Мать просто смотрела на него, ничего не говоря и ни к чему не прикасаясь.

Пахом же, тоже потерявший аппетит, сидя за столом смотрел куда-то себе между колен и рассеянно крутил за ножку оловянный кубок.

— За Дубовым бором пал намедни случился, — откинувшись на спинку кресла, продолжал рассказывать боярин. — Помнишь, позапрошлой зимой медведя там зимой брали? Так я на опустевшие земли трех страдников посадил, а рядом с выселками велел церковь срубить. Монахи священника пришлют. Не своего, не из обители послушника, но обещались. Мыслю, вокруг храма деревня вырастет.

Потянутся смерды. Место там хорошее, ровное, озерцо. Токмо распахивай. Мансура помнишь? Тоже на старости лет на землю попросился. Вдову из Лук Великих себе привез. Глядишь, скоро малыши появятся. О службе ратной им расскажет — и они в холопы попросятся, в чистом поле сабелькой играть…

«Через тридцать лет церковь сожгут. Османы, ляхи — все равно. Вера христианская и тем, и этим ненавистна, — щелкнуло в голове Зверева. — Мансур не доживет, не молод, а сыновья его за Русь животы положат. Но напрасно…»

Раньше он не осознавал с такой ясностью, что поместье бояр Лисьиных после победы Османской империи полностью попадет под турецкую пяту.

И законы тут будут совсем, совсем другие…

— …Богатая деревня будет. И десяти лет не пройдет, дворов до двадцати расширится, — продолжал хвастаться Василий Ярославович. — Будет кому братьев твоих прокормить да для похода снарядить. Я ведь еще три деревни заложил…

«Братьям будет по тридцать. Взрослые витязи. Будут биться, сложат буйны головы. На север не побегут, не тот корень в боярах Лисьиных, чтобы от врага убегать. А вот жены их полной долей рабской доли хлебнут.

К тридцати наверняка дети появятся. Значит, и малышам невольничий ошейник уготован. Покорность, голод, унижение…»

— Кстати, Варю помнишь, бортника Трощенка дочку?

В сердце князя коротко кольнуло давнишним чувством — но полыхнуть ничего не полыхнуло. Слишком давно это было, слишком много чего случилось с той поры.

«Молоденькая совсем. Доживет. Но не более — не оставят».

— Так она тоже сына о прошлом годе родила. Замужем ныне за Терентием, что Мошкарином прозвали. Ну что рыбу все время ловил.