Князь

Я его еще при вершах поставил. Больно ловок с рыбным промыслом. Так я им на большом озере, еще дальше за Дубовым бором, надел отрезал. Подъемные дал хорошие, от оброка на три года освободил да в Луки на торг дозволил ездить. Он уже сейчас приподнялся изрядно. Скоро, может статься, и сам работников набирать начнет. Доволен изрядно. И Варвара, по виду, тоже. Второго ждет.

Намек боярина он понял. Варенька вроде от барчука понесла, и отец сделал так, чтобы и у нее жизнь стала безбедной, и ребенок рос не в нужде. Горевать про подаренные Андрею ласки не станет. Но Зверев сейчас понимал услышанное совсем иначе и ничего хорошего из этого понимания в его душе не появлялось.

Люди, люди, люди… Знакомые и не очень, близкие и далекие. Как бы ему ни хотелось — но он не мог спасти всех. Да и кабы мог — что: разорять, срывать с места, тащить в свое княжество? Как объяснить такую блажь, как сделать это, не вызвав ненависти? Кто поверит в кошмар, грядущий через тридцать лет? Да и сможет ли он дать защиту им там, в своем уделе? Новгород ведь достанется схизматикам, а Сакульское княжество — данник новгородский.

— Ныне, милостью Господа, так удачно складывается все, — перекрестился боярин, — что помыслили мы с Оленькой о будущем своем покойном.

Ты, видим, на ноги встал твердо, братьям твоим имение оставляем не пустынное, без долгов и тяжб на коште хозяйском. Вот и помыслили: что, если достать нам схрон дедовский? Оснуем именем своим обитель монашескую, скит малый в честь Василия Глубокореченского и святой Ольги Первокрестительницы. У тракта Пуповского, аккурат у поворота к усадьбе нашей. Пока стены поднимутся, и братья твои подрастут. А как возмужают дети, лет через двадцать, вам нажитое передадим, а сами на покой удалимся, года в молитве доживать, в Божьем призрении. [120] Вы, мыслим, скит наш без внимания и помощи не оставите, милость на пропитание просить не заставите. И нашим душам спасение, и вам брюзжанием старческим тяготиться не придется. А буде внимание достойное от рода князей Сакульских и бояр Лисьиных, так и окрепнет обитель, сохранит в веках имена Василия и Ольги и корня нашего. За то нам с женой и после кончины…"

"— Пахом, седлай! — не выдержав, грохнул кулаком по столу Зверев. — Плевать на мудрость, седлай жеребцов самых быстрых, немедля!

Дядька подпрыгнул на месте, захлопал глазами.

— Ты чего, сынок? — не меньше холопа растерялся боярин. — Только приехали, часа не прошло.

— Мне сегодня вечером в Москве быть нужно, — поднялся из-за стола Андрей. — Любой ценой. В Новгороде неладно.

— Но до Москвы… — развел руками Василий Лисьин. — Смеркаться часа через четыре начнет… Невозможно…

— Плевать! — отрезал Зверев и оттолкнул скамью. — Кабы мы, отец, делали только то, что можем — от Руси давно и памяти бы не осталось.