Князь

Старушенция остановилась, втянула голову в плечи:

— Будет тебе, чего желаешь, касатик, будет. Ох, какой грех на душу беру, ох, как рискую я… — Она часто закрестилась и закончила вполне логичным: — Может, накинешь сверху за старания?

— Накину, если все гладко пройдет. Если хоть словом удастся перемолвиться. Сделаешь?

— Удастся, касатик. И перемолвишься, и увидишься. Токмо подготовиться маненько надобно. В расходы войти. А у меня на крошку хлебную не хватает… Ты мне хоть пол-алтына дай, да сам до вечерни сюда подходи. Токмо пеший, и без нарядов знатных. Ну рубаху, штаны надень, а боле ничего не надобно.

Бо подозрение вызвать можешь.

— Ладно, красавица, вот тебе серебро, — полез в карман Андрей. — Но смотри, коли обманешь…

— Не боись, касатик. Все будет, как тебе хочется… Коли сам не растеряешься, конечно.

К последним ее словам Зверев не прислушался — хотя следовало. Отпустив попрошайку, он немного побродил вокруг собора и свернул к торговым улицам, что начинались неподалеку, за дворцом князя Воротынского. Спохватился, вернулся за конем — поднялся в седло и поскакал сперва в приют братьев по пиву.

С этими кремлевскими правилами скоро и вовсе забудешь, каково верхом ездить! Все пешком да пешком. Туда на лошади нельзя, сюда нельзя, здесь неприлично, тут царю оскорбление.

Коли ходить на своих двоих, то Москва — город просто бескрайний. До ужина Андрей только-только успел дойти до торга, после долгих сомнений выбрал в подарок княгине Шаховской пару сережек: изумрудных, с рубиновыми подвесками, похожими на капельки крови. Не с пустыми же руками с красивой девушкой встречаться, коли старая попрошайка не обманывает и ему с Людмилой случится хоть несколькими словами перемолвиться? Вернувшись домой, Зверев, как и требовала старуха, скинул ферязь, оставил на стене оружие — кроме кистеня в рукаве, естественно.

Натянул тонкие сафьяновые сапоги бирюзового цвета, заправил в них такого же оттенка шаровары из тонкой козьей шерсти, опоясался шелковым шнурком, при нужде способном заменить прочную удавку. В голенище сунул несколько монет, завернутый в тряпицу подарок.

— Вот и все… — Он перекрестился на светлый образ Богородицы в углу светелки и решительно вышел.

Попрошайка не обманула.

Ждала, суетливо пристукивая посохом, за собором. На том самом месте, где они расстались. Увидев князя, застучала клюкой еще чаще, оглянулась, поманила пальцем, засеменила в заросший бузиной проулок. Там, среди маленьких лачуг, похожих на тесные клети внутри крепостных стен, нырнула в еще более узкий лаз, толкнула дверь в низкую грязную хижину, войти в которую побрезговала бы даже курица.

— Ты это, боярин, — прокашлялась она, — ты сапоги-то сыми. Заметны они больно. На плечи вон ту мешковину кинь.