Князь

 — Сказывала, суженого мне вымолишь, а у меня и Макарий, который холоп, за князем на службу уехал. Больше никто и не смотрит совсем.

— Дык, я молю, молю, Дусенька, — кивнула попрошайка. — Да ведь скоро слово сказывается, да не скоро дело делается. И за тебя молюсь, и за хозяюшку вашу…

— В углу бак, — перебила ее другая кухарка. — Там хлеб остался с мясным соусом, и еще куски от убоины какие-то мелкие. Хватайте, пока Хрюнделю не вывалили.

— Княгиня за обедом белорыбицы половину куска велела для просящих Христа ради оставить, — напомнила Дуся. — И Ксению особо помянула.

— Да-да, — обрадовалась нищенка.

 — За нее особо молю, уж она со мною вместе у распятия намедни стояла, и слово велела для нее запомнить, и о благовесте поведать. К нашему собору странник пришел из Михайлово-Архангела,[131] про благовест тамошний сказывал. Что за чудесный благовест!

— Схожу, хозяйке про вас обмолвлюсь, — решила вторая кухарка. — Как бы не осерчала, что без нее вас спровадили.

— Ты кушай, Ксеня, не беспокойся, — выставила на стол деревянный лоток Дуся. — Хозяйка милостива, еще и одарит чем за молитвы усердные. Ты мужа, мужа ее лишним добрым словом помяни.

В походе он дальнем, на службе государевой. Ради нас и благополучия княгини старается.

— Молюсь, усердно молюсь, — придвинула к себе лоток попрошайка и запустила в него обе руки. — Петру и Павлу, апостолам, молюсь, небесным его покровителям. Ох, как мучались они, бедные, в руках римлян, язычников древних, как страдали! Но вознеслись и, милостию Божией, теперь одесную от него на небе сидят…

Обе женщины истово перекрестились, а Зверев — забыл. И тут же привлек внимание:

— А это с тобой кто? — потянула к платку руку кухарка.

— То Октария! — испуганно рявкнула попрошайка, и Дуся руку на всякий случай отдернула. — Убогая она. Немая, умишком не выросла. Присматривать я за ней взялась, бо пропадет ведь, юродивая. Вот, Октенька, откушай рыбки.

Андрей гукнул, пригнул голову еще ниже, под стол. Вот только ему не хватало есть из лотка, в котором нищенка грязные пальцы прополоскала!

К счастью, тут на кухню спустилась Людмила: в скромном сатиновом платке, в уже знакомом князю зеленом платье с бархатными плечами. Она присела напротив попрошайки, перекрестилась, положила подбородок на руки:"

"— Оголодала, милая? Ты кушай, кушай.

Опосля о просьбе моей поговорим. Исповедаться хочу, но душа к отцу Ануфрию не лежит. Тороплив он больно, не вникает. Нечто пастыря ныне усердного нет? Я бы ради такого и за город поехала… Ну чего вы в рот человеку заглядываете?! — неожиданно цыкнула она на стряпух. — Идите, не стойте у нее над душой. Как к себе ее для молитвы в церкви домовой призову, так и доделаете, чего вам осталось.

Кухарки ушли, Андрей тоже выбрался из-за стола, встал позади княгини.